Джейсона устраивала работа с Закари. Не смотря на заслуги перед Гильдией, Шандар давал себе отчет, что в обычной жизни он довольно бесполезен. Примерно на уровне собаки-компаньона. Вроде, взгляд умный, понимающий, какие-то простые вещи может делать самостоятельно, даже команды выполняет. А какашки после выгула все равно кому-то другому убирать приходится.
(c) Джейсон Шандар

Девчонки, чего, когда подрастают, за сахаром охотятся? Поэтому им на свидании конфеты дарят? И шоколадки? Чтобы тебя не слопали?
(c) Почуй-Ветер

Люди невероятны сами по себе, а вместе они собирались в единое целое, способное справиться почти с любой бедой..
(c) Эмиль

— Вот знавал я одну сестру милосердия , Авдотья звали, девчонка смазливая была, лет восемнадцать только только исполнилось, младше всего нашего брата почти, но ты только проверни чего, приобними или ещё чего, так она тебе потом так уколет, что хоть на стенку лезь, а присесть, неа , и стой весь день.
(c) Алексей Вольский

— Лист капудыни? — усмехнувшись и пожав плечами, тихо проговорил Вейкко. — Лично я считаю, что раз уж этот листик не способен привести к сокровищам или юной заколдованной принцессе, то это скорее лист бесперспективной капудыни. Лист беспердыни, черт возьми.
(c) Вейкко

Она никогда не делилась своим прошлым, мужчина даже за эти полгода вряд ли смог узнать хоть что-то стоящее, помимо возможности ящерицы находить неприятности на свою аппетитную задницу.
(c) Рене

— Вот знавал я одну сестру милосердия , Авдотья звали, девчонка смазливая была, лет восемнадцать только только исполнилось, младше всего нашего брата почти, но ты только проверни чего, приобними или ещё чего, так она тебе потом так уколет, что хоть на стенку лезь, а присесть, неа , и стой весь день.
(c) Алексей Вольский

— Зануда? Гм.. Да, говорили и не раз. Мои соратники считают, что одной из моих магических способностей, является атака монотонными витиеватыми речами, пока противник не сходит с ума. Ахахахахахаха… — На сей раз, Эссен раскатисто хохочет, хлопая себя по колену ладонью.
(c) Герман Эссен

В вечернее время в Сказке всегда начинает твориться всякое необъяснимое и жуткое непотребство. То за поворотом тебя тварь какая-то поджидает, то в тенях деревьев оживает что-то странное и не очень материальное, то ещё какая странность произойдёт..
(c) Дарий

Решив, что «убийца» не достоин жизни, люди также постепенно начинали обращаться с ним хуже, чем с диким зверем. Насилие порождало ещё большее насилие, вот только преступникам очень часто отказывали даже в базовых нуждах, что уж говорить о компетентной медицинской помощи. Виктор давно решил для себя, что невзирая на их проступки, не спрашивая и не судя, он будет им её оказывать. Потому что несмотря ни на что, они всё ещё оставались разумными существами.
(c) Виктор

Она никогда не делилась своим прошлым, мужчина даже за эти полгода вряд ли смог узнать хоть что-то стоящее, помимо возможности ящерицы находить неприятности на свою аппетитную задницу.
(c) Рене

Нет, они любили лезть в жопу мира. Иначе зачем вообще жить? Вообще от мира со временем достаточно легко устать, особенно если не соваться в его жопы. Но было бы неплохо из этой жопы выбираться с деньгами, да еще и с хорошими деньгами, чтобы там например меч новый можно купить.
(c) Керах

Ему замечательно спалось в канаве, учитывая, что в тот момент он был куда ближе к свинье, нежели единорогу, а то, что храп кому-то мешал — дык зря что ли изобретали такую замечательную вещь как беруши? И вообще это был не храп, а звуки прекрасной живой природы. Скотина он, в конце концов, иль где?
(c) Молот

Ротт не был бы самим собой, если бы так просто и безэмоционально забывал о долге и деле, которое умел и мог делать. А лучше всего ему удавалось то, что многие под прикрытием милосердия и некоего высшего блага не воспринимают всерьез: калечить, рубить, сражаться, умерщвлять и иным способом губительно воздействовать на внешний мир.
(c) К. Д. Ротт

Звали этого маститого мясного голема Дарий и, если Ротту не изменяла память, массивный и практически неподъемный меч за спиной у этого человеческого выброса применялся тем весьма часто. А это значило, что пользоваться он им, как минимум, умеет. И, конечно же, Бешеному Псу хотелось проверить сей тезис на собственной шкуре, а заодно и испытать бывшего сопартийца по гильдии на предмет личностного роста, и степени прогресса боевых навыков.
(c) К. Д. Ротт

Конечно многие посчитают странным то, что двадцатилетняя девушка приглашает детей в гости. Что такого интересного можно было найти в общении с детьми? Но Агнес — это несколько иной случай.
(c) Агнес

Вместо вытекающей крови — клубничное варенье. А вместо меня — каскадер, который сейчас встанет, отряхнется и пойдет дальше по своим делам.
(c) Джун Нин

Есть в этом что-то странное, полагаться на чужое зрение. Хотя оно как бы уже твоё собственное, но все равно это иная перспектива, ведь твои глаза всегда закрыты. Все сложно. Зато никогда не заблудишься. Ведь если смотришь на мир с высоты птичьего полета, всегда знаешь, куда приведет тот или иной поворот.
(c) Стрикс

путеводитель сюжет нужные гостевая правила о мире роли магия расы FAQ
❖ Гильдия Стражей ожидает беспорядки на фоне приближающегося Дня Зверя.
❖ Где-то в холмах неподалёку от Валдена, по слухам, поднялся из земли древний трон. Говорят, тот, кто просидит на нём всю ночь, утром встанет либо мудрецом, либо сумасшедшим.
❖ В поселении объявился отец Забин, весьма странный тип, который коллекционирует святые символы любых форм, размеров и конфессий. Всем известно — он каждый год начинает поклоняться новому богу. Одни говорят, что он шарлатан, другие же — что он может даровать благословение от любого известного бога. (подробнее...)
Октябрь года Лютых Лун
❖ Свет и жара от двух солнц негативно влияет на все окружение; невыносимая жара, гибель урожаев на фермах. Кое-где в Валдене начали плавиться дома..
❖ 29 сентября года Лютых Лун в парковом районе практически полностью уничтожено четыре дома, девять задеты взрывами и пожарами. Погибло семнадцать человек и фэйри, пострадало около тридцати, в том числе многие ранены не последствиями взрывов и пожаров, на их телах обнаружены колотые раны в жизненно важные органы.
❖ В ходе Совета Гильдий решили временно отказаться от войны с Ягой: в такую жару просто невозможно двигаться и что-то делать.

Dark Tale

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Dark Tale » Незавершённые эпизоды » [15.08.ЛЛ] Wir lieben die Liebe [+18]


[15.08.ЛЛ] Wir lieben die Liebe [+18]

Сообщений 1 страница 9 из 9

1

WIR LIEBEN DIE LIEBE

15.08.ЛЛ, вечер и ночь

Валден, дом Амариллис

Клуаран Рейнольд, Вспышка

https://c.radikal.ru/c32/1910/66/592029e2b233.jpg

ПРЕДИСЛОВИЕ

От Клуарана пахнет кровью и усталостью. Но Амариллис не задаёт вопросов.
Она понимает.
Трудно не понимать, когда на одну душу у вас два тела, и они стремятся друг к другу.

Свобода Воли: нет

+1

2

Мари смотрит в окно, пока вода из чайника переливается в блюдце под цветочным горшком. Мухоловка в горшке лениво переваривает скормленную ей минутой ранее муху. За спиной фэйри что-то привычно взрывается, трещит, слышатся голоса спорящих работников отдела чар, подвывает очередной подопытный, согласившийся на свою голову отдать себя науке и безумным сотрудникам Гильдии. Для Мари все эти звуки сейчас доносятся, как из-под толщи воды: женщина смотрит в окно, за которым медленно клонится к горизонту солнце. Ей пора домой.

Какое-то странное, неприятное беспокойство гложет ее последние пару часов работы, наверное, именно поэтому глава отдела сейчас поливает свои хищные растения, а не строит своих подчиненных. В приоткрытое окно врывается легкий порыв ветра, кружит по коридору, ерошит волосы, ласкает листья растений, а после так же быстро выскальзывает обратно вон, к своей бесконечной абсолютной свободе. Беспечности теплого августовского ветра можно позавидовать. Мари такого не дано.

— Еще раз увижу здесь пустые колбы из отдела Зельеварения и выкину ответственного за уборку в окно лично, вам понято? — огрызается она, едва вернувшись в помещение. Мгновенно наступает абсолютная тишина. Кто-то старается как можно менее шумно шуршать документами, кто-то пробирается мимо начальницы на цыпочках, буркнув что-то про туалет и срочные дела, кто-то просто отворачивается и сжимается. Мари обводит подчиненных взглядом, вздыхает, возводит глаза к потолку. — Но это случится не сегодня. Надеюсь, что к моему завтрашнему приходу здесь будет менее шумно и более продуктивно.

Она выходит в вечер и кутается в накидку: покинувший коридор Гильдии ветер все еще не оставляет улицу у ее стен: вертится между деревьев, подхватывает листву, бросается под ноги редких прохожих раззадоренным щенком, бьет в лицо резкими порывами. Он несет с собой остатки тепла и совершенно детского веселья. Ветер завывает у шпилей в вышине, срывается вниз, беснуется и резвится. Мари провожает невидимый воздушный поток взглядом, останавливается, встречая танец листьев в маленьком торнадо на оранжево-красной улице в последних солнечных лучах, тонко улыбается и продолжает свой путь.

Есть в этой тонкой улыбке что-то осенне-печальное. 

Кажется, осмелевший ветер преследует ее всю дорогу, подгоняет в спину, пугает внезапным скрипом вывесок над магазинами и лавками. Он будто говорит: поторопись. И Мари ускоряет шаг.

Дом встречает ее теплом и тишиной. Отдаленно потрескивают только дрова в камине: она узнает слишком привычный для нее звук даже с дальнего расстояния. Мари не нужно быть особенно умной, чтобы понять простую вещь – Рани уже дома. Он ждет. Наверняка должен ее ждать… Фэйри начинает стягивать с себя одежду еще в коридоре, сразу после того, как запирает входную дверь. Она распутывает широкий тканевый пояс и скидывает его на лавочку в гостиной, она расстегивает невидимые застежки импровизированного платья, распахивая полы в стороны и оставляя его лежать бесформенной кучей в дверном проеме по пути в ванную. Мари распускает волосы, зябко поводит плечами: на кованой табуретке в ванной остается белье.

Скорее. Нужно сделать все как можно более быстро. Ветер теперь существует не только за стенами дома, но и в ее собственной голове. Беспокойный и требовательный. Торопись, т о р о п и с ь, торописьторописьторопись. Она бы могла вовсе не задерживаться в ванне, но идти к особенному для нее существу в уличной пыли не хотелось совершенно.

Зародившееся к Гильдии беспокойство достигает апогея в тот момент, когда женщина остается один на один с самой собой и шумом воды.

Когда Мари приходит в спальню за окном уже поздний вечер. Она останавливается в дверном проеме, машинально поправляет тонкий халат, неприятно липнущий к еще влажному телу, ведет внимательным взглядом по комнате: камин, Рани напротив него, тлеющие в огне перчатки. Остатки перчаток, узнаваемых только по обугленной форме. Мари сминает губы. Ей не нужно ничего объяснять, да и спрашивать царквейта о прошедшем дне тоже нет никой нужды, потому что когда ты живешь в Сказке уже более трехсот лет, то так или иначе понимаешь, как действует та или иная магия.

Ей просто немного обидно.

П о ж а л у й с т а. Ну нужно делать такое лицо, потому что это твоя жизнь. Чертова судьба царквейта.

Мари прикладывает пальцы к губам, чуть склоняет голову, смотрит из-под ресниц, сверлит взглядом широкую спину, а потом сдвигается с места и подходит. Узкие ладони касаются плеч, осторожно ведут по ним к шее, гладят открытую кож кончиками пальцев, соскальзывают к ключицам и стремительно ускользают прочь, чтобы пальцами одной руки в следующее мгновение зарыться в золото чужих волос.

— Отросли немного, — мягко замечает Мари, огибает свое Сокровище, уверено опускается к нему на колени, забирается под руки, прижимается к груди и прикрывает глаза. Становится самую малость спокойнее, но это неприятное ощущение не покидает, гложет изнутри, напрашивается на то, чтобы от него избавились, чтобы стерли, перекрыли чем-то другим.

Она своего мужчину за руку берет и прижимается к ладони губами, а потом и выдыхает горячо, поднимаясь прикосновением к пальцам. И смотрит сквозь них.

+1

3

Клуарану не плохо, не хорошо и не безразлично. Он не чувствует отвращения от того, что сделал и будет делать ещё; не чувствует страха или азарта от того, что его поймают, или обреченности и недовольства своим Путём. Его кровь не волнуется от криков боли, и даже слабое удовлетворение от превосходно выполненного плана давно уже рассеялось.

Он просто устал.

Цепи висят прямо под кожей, тянут вниз капилляры и кости, шатают собственный баланс, опустошая чашу с чёрными камушками и со щелчками перебрасывая их вдаль, в туман, тому, кому они нужны сильнее. Этот процесс занимает много времени, но Рейнольд не жалуется. Никогда не жаловался.

Ведь в этом и заключается цель его магии, которая оплела его душу, заковала, привязала к весам со злополучными чашами - с белыми и чёрными камнями. Каждый символизировал хорошие и злые поступки соответственно, и его работа - следить за тем, чтобы чаши всегда находились в идеальном балансе. Для этого ему и были даны Цепи Фемиды и Теневая Кузница: добавлять белые или чёрные камни на чужие весы, не обращая внимания на такие мелочи, как справедливость, чужая боль, сострадание и эмоции.

А то, какие камни необходимы, Рейнольд выводил уже на основе своих наблюдений и знаний.

Занятый своими медленно ворочающимися размышлениями и работой Цепей, жадно поглощавшими его энергию, Клуаран отмахнулся от назойливого и чересчур активного продавца, приставшего к нему с чем-то. У полукровки не было ни сил, ни желания разбираться с этим: он всего лишь хотел домой, к той, которую он хотел увидеть и прижать к себе.

Возможно именно поэтому он бросил какую-то монету выводящего его из себя парню с нелестным посылом, и поэтому он вернулся домой с пузырьком с наклейкой «слезы раскаявшегося судьи» и коробочкой, в которой лежала кожа чересчур большой жабы. Чертовы торговцы с Чёрного рынка совершенно охамели - свой товар на улицах Валдена впаривают. Надо будет поговорить об этом со знакомыми стражами.

Но не сейчас. Сейчас он примет душ, позволив себе постоять под водой слишком горячей, чтобы быть приятной, и переоденется, оставив чёрную, пропахшую Меморией и кровью одежду в ванной. Распаренную кожу покалывало, мышцы расслаблялись, но усталости истинно внутренней, знакомой, кажется, каждому царквейту, не стало меньше ни на йоту.

Рани, оставляя мокрую дорожку капель за собой, прошёл к темному камину и присел, разжигая его. Вода капала с его рогов, которые он не удосужился вытереть, но он будто ее не замечал вплоть до того момента, как первые язычки пламени начали шипеть и извиваться, уползая от своей смерти с дрожащими маслянистыми боками.

Полукровка подкармливает их очередными расходными перчатками из своей коллекции и слушает. Как трещат поленья, как открывается и закрывается входная дверь, как белые лапы ступают по дереву и ворсу, как с шорохом падает на пол одежда.

Клуарану нет нужды оглядываться: он чувствует Амариллис не кожей, но глубже. Каждое ее движение ему знакомо и привычно; ее реакции не несут больше сюрприза; ее тело двигается так грациозно и деликатно, мышцы сокращаются в унисоне с его предсказаниями и собственным тело.

Они вместе, даже когда не касаются друг друга.

Именно поэтому Рейнольд расслабляется за секунду до того, как его плеч касаются влажные ладони, и наклоняет голову под тонкие пальцы без сомнений и колебаний. Ему нужно это, как и ей - близость, интимность куда более осязаемая, чем в сплетенных телах, тепло душевное.

Но и физическое не заставит себя ждать, Клуаран знает это. Пока же он просто молчит и прижимает тонкое тело своей фейри к себе, зарываясь носом в ее висок и вдыхая запах волос. Ее запах - опасности, нагретой чешуи, всегда горящего внутри огня и, самую малость, - книжной пыли.

Она прекрасна. И она его.

Рани притягивает ее ближе, мягко отнимая у неё руку, успевая провести по щеке грубыми пальцами: все будет, снежная драконица. Никто не оспаривает твоего права, но твой смертный слишком уж любит контроль. Поэтому он и будет править балом - по крайне мере, какое-то время.

Клуаран ласково проводит по ее телу ладонями, от плеч до бёдер, за которые подтягивает девушку ближе. Его движения тёплые, но одновременно беспокойные, ищущие: сможешь ли ты успокоить этот ветер в наших головах, что раскачивает черно-белые весы? Сможешь ли ты согреть, вспыхнуть огнём свечи, костром, лесным пожаром?

Губы полукровки накрывают губы Мари, и этот поцелуй совсем не ласковый. Он голодный и жесткий, от него кровь вспыхивает черным пламенем, и глаза темнеют, пока сквозь вены ток и жар катятся. Рани отрывается нескоро: он гладит фейри по спине, забравшись руками под халат, делится с ней теплом и сердцебиением сквозь хрупкие грудные клетки. Он смотрит на неё нехорошо, остро, но одновременно - с неподдельным восхищением, как умирающий в пустыне смотрит на прекрасный фонтан.

Полукровка развязывает полы халата и ласково спускает его с ее плеч, позволяя влажной ткани стечь с белой кожи возлюбленной, прежде чем снова увлечь ее в поцелуй, проводя рукой по ее животу и между грудями, снова после возвращая руки на ее бёдра. Он держит крепче необходимого, но для него это необходимо.

+1

4

То, что он чувствует. То, о чем он думает. То, что его беспокоит. Это все не только его забота – это часть и ее забот тоже, часть ее жизни, часть ее будущего с того самого дня, когда она решила отдать себя ему. То, что гложет его. То, что мучает. То, что когда-нибудь сможет убить. Это не только его бремя, но и ее тоже, с того самого момента, когда она решила, что они – две части одного целого.

Мари всегда испытывала слабость к людям, которых приводила в Сказку. Об этом мало кто знает, скорее, даже не знают вовсе. С кем-то из этих людей она оставалась друзьями, с кем-то – просто знакомыми, а кто-то становился на краткое время смыслом для нее. Эти отношения длились какое-то время, очень короткое время, потому что раньше всех умирает то, что горело ярче, но были особенными для фэйри. Чем-то таким… Правильным, возвышенным, нужным ей. Она не горевала после того, как люди умирали, или уходили, или просто оставляли ее одну раньше срока – это опыт, не более того. Им было хорошо, теперь все закончилось. Она провожала чувство вон из своей жизни, а потом шла дальше. Дальше и дальше, всегда только вперед.

Пока с ней не случился Рани и думать о том, чтобы потерять его со временем, не стало так страшно.

Он не был одним из тех, кого она привела. Он не был даже сыном того, для кого она показала путь на Маковое поле. Он просто был. Жил в том же мире, в котором жила она. И, кажется, будто все эти три сотни лет Мари ждала именно этого.

Глупо звучит, не так ли?

Р о м а н т и ч н о.

У Мари в груди что-то обрывается и выворачивается наизнанку, когда Рани так на нее смотрит. Она чувствует себя кроликом перед удавом, а не древней сильной фэйри перед полукровкой. У нее по коже мурашки бегут от предвкушения того, что несет в себе этот взгляд. Но одновременно ее разум подтачивает беспокойство: оно все еще живет в голове, ютится там, сворачивается неуютным склизким клубком, плюется кислотой и шипит. Раздражает. Однако раздражение сглаживается под широкими ладонями: Мари даже сквозь тонкую ткань чувствует их слишком четко, или же это фантомное ощущение, рожденное привычкой. По ее тело дрожь прокатывается горячей волной в тот момент, когда ладони мужчины опускаются на ее бедра. Мари вытягивает руки, опускает на чужие плечи, гладит пальцами, обнимает за шею, подсаживается ближе. Она тихая, послушная, мягкая – прекрасный материал в умелых руках.

Мари прекрасно знает что и, главное, как хочет Клуаран.

Он целуется с ним с упоением, с удовольствием с головой погружаясь в этот черный океан, грозящий ей опасностью глубины, страхом не вынырнуть. Но к черту. Под опущенными веками пляшут золотые всполохи. Мари тонкими пальцами в золото волос зарывается, тянет на себя, задушено стонет в рот, не желая разрывать прикосновения.

Но этого хочет он.

Она плечами поводит, позволяя ткани соскользнуть по гладкой коже и мягко блестящей в свете пламени за спиной чешуе. Отклоняется чуть назад, выпутывается из халата руками, отмахивается от одежды, сбрасывает ее вниз, на пол, к ногам, а потом и вовсе хвостом под кресло заметает. Мари перед Рани свершено обнаженная. И бесстыдная тоже – совершенно. Она смотрит с прищуром, спокойно, уверенно. Она не открывает рта, но говорит, что позволяет ему. Что он может сжимать ее крепче, терзать ее жестче. Она заявляет, что эта ночь – особенная… Для него. Для них обоих. Она в поцелуй падает с желанием, с тем сдержанным, покорным пламенем, которое по одному его желанию может превратиться в лесной пожар.

Фэйри прерывисто вздыхает, смаргивает, опускает ладонь на его предплечье, осторожно гладит до локтя, а потом и вторая ладонь находит свое место поверх чужой. Хватка пальцев Рани крепкая, на грани болезненности, но Мари не страшно. Она сдвигается ближе, почти прижимается грудью к груди. Чувствует острее, на самой грани выражения его глаз. Прихватывает клыками его губу, зализывает и ждет.

Мари совершенно не хочется говорить, потому что слова сейчас кажутся неправильными и ненужными. Именно сейчас тот момент, когда говорить должны руки, губы, взгляды и эмоции. Самый красноречивый язык сейчас – это язык тела.

Она осторожно отцепляет его руку от своего бедра и ведет ее по нему же, но смещает в сторону и вниз, а внутреннюю сторону. Ниже. Вот так. Так – правильно. Чуть дальше.

Стон выходит неожиданно звучным.

+1

5

Рани уже чувствовал это: как мощные льдины самоконтроля и напускных человеческих и общественных устоев раскалываются и тонут в воде чёрной и обжигающей, опаляющей его - их - дотла. Он на секунду прикрывает глаза, когда Мари отвечает и запускает пальцы в его волосы: это приятно. Мурашки пробегают по коже головы и вниз по хребту, а задушенный стон фейри заставляет его вздрогнуть, прижимая ее к себе ближе - только чтобы отстранить в следующее мгновение.

Он изучает ее тело каждый раз как в первый, и каждое прикосновение обжигает его огнём, который априори не может гореть под такой тонкой, снежно-белой кожей. Пожар должен полыхать в его зрачках, в его нутре, взметаться языками вверх и окрашивать волосы золотым - нестерпимо ярким цветом солнца.

Но полукровка изморозью внутри покрыт, и морозные цветы в глазах расцветают и тают от пожара, который полыхает, еле сдерживаемый, внутри Мари. Он холодный, холоднее ее, и обжигает не хуже, но каждое движение - рассчитано. Каждое действие - предугадано.

Чёрная вода захлёстывает огонь и кружит, кружит вокруг.

Уже звучный стон Мари и слегка саднящая от укуса губа подстегивают Рани, который смотрит на неё и выдыхает горячо, кусая в отместку белую шею. Пальцы двигаются, ласкают осторожно, задевают не грубо чувствительный комочек нервов, не раздражая ласковую кожу. Но это длится недолго: прелюдия не состоит только из этого. Плюс, Рейнольду нравится контролировать фейри, отказывая ей в удовольствии так долго, как он сам захочет.

Ведь в итоге они оба получат его столько, что захлебнутся.

Он склоняется аккуратно, проводя языком по трепещущей синей жилке на шее, прежде чем укусить снова, более ощутимо. Пальцы снова начинают движение, двигаются глубже и внутрь, расходятся в стороны - не так, чтобы это было болезненно, но несомненно приятно. Легкая боль от самых обычных зубов на нежной шее, от впивающихся в спину пальцев лишь оттеняла ласки, растягивала томление и горячила кровь ещё больше.

Клуаран молчит. Но фейри знает его лучше других. Она знает, как сильно и часто бьется его сердце, выдавая ее любовника с головой.

Ведь чёрная вода, точащая камни, раздувающая ветром с волн костры, тоже предсказуема.

+1

6

Рани обжигает ее холодом. Рани заставляет дышать беспокойно, давиться вздохами, воздухом захлебываться от ощущений, расходящихся по ее телу следом за стайками мурашек, покрывшими кожу там, где ее не защитила чешуя. Предвкушение мешается с нарастающим удовольствием, переплетается с внутренним жаром, сковывает мышцы напряжением, перехватывает горло на выдохе, а потом стремительно ухает вниз, скручиваясь тугой пружиной внизу живот: тронешь и сорвется, выпустит, высвободит весь огонь.

У Мари в глазах - лесной пожар, стихия, сдерживаемая чужими руками.

Мари перестает держать чужую руку в тот момент, когда понимает, что Рани и без того знает, что делать. Он все знал с самого начала, он прекрасно понимает, как ей хочется, как больше нравится. Фэйри вытягивает шею и наклоняет голову к плечу, когда чужие зубы сжимают тонкую кожу на ней. Боль прокатывается вдоль плеча и лопатки, покалывает, подстегивает. Мари вздрагивает, тут же пальцами в золотые волосы зарывается, сжимает нервно, до боли, удерживает рядом с собой, смотрит из-под дрожащих ресниц, введет кончиком языка по губе. Медленно обводит кончиком его уголок губ и закусывает нижнюю. Сладко.

Она неловко выгибается, приподнимает бедра, позволяя ему скользнуть рукой ниже, дальше. Удовольствие вспыхивает внизу живота, очередной горячей волной отзывается, и тивад стонет снова: тихо, мягко, коротко. Вскрикивает, когда ласка смещается вместе с чужими пальцами. Внутрь, глубже, тесно и влажно ласкают, растягивая. У Мари бедра дрожат от напряжения, но это лишь усиливает ощущения, мешая возбуждение с усталостью полустоять над коленями Рани, позволяя тому вести.

Влажный след от языка не долго холодит кожу, сменяется новым укусом, заставляет вскрикнуть громче, почувствовать зубы полукровки острее. Фэйри глаза жмурит, голову и вовсе запрокидывает, сглатывает тяжело, хватает воздух приоткрытым ртом. Боль расходится вдоль позвоночника, когда пальцы впиваются в спину, доказывая, что выхода просто нет. Есть Рани. Есть удовольствие. Есть боль и есть абсолютный контроль ситуации. Еще. Мари хочется еще. Б о л ь ш е.

Ей всегда слишком мало.

Она обвивает хвостом его ногу, но коротко, просто показывая, что она еще здесь, что еще не потеряна в происходящем, что может оспорить его власть, если ей захочется. Мари голову поворачивает, заглядывает в лицо, тянет любовника за волосы и вовлекает в поцелуй: инициативный, яркий, голодный. Мари ворует чужое дыхание, глушит в поцелуе стон, двигает бедрами, встречая проникающие в нее пальцы, сжимается. Быть желанной для него. Сейчас, именно сейчас - это особенно важно. Она знает, что самоконтроль рано или поздно треснет, что маска его размеренности сползет с лица. Она знает, каким Клуаран может быть. Она знает, каким он будет. Нужно только подождать, подтолкнуть, довести до черты, переступить грань.

Свободная рука соскальзывает по груди. Мари платит той же монетой, когда ныряет между телами вниз и касается пальцами внизу живота, пробегается самыми кончиками, откровенно и бесстыдно дразнит.

Пора дать ему повод.

+1

7

Рани втягивает воздух сквозь сжатые зубы, вздрагивает от ее пальцев в своих волосах. Ему жарко, обжигающе жарко: сердце стучит о рёбра-прутья костяной клетки, просится наружу, изнывает. В низу живота обжигающая лава собирается и даже боль причиняет - так сильно желание проросло сквозь него, так крепко оно схватило нервы и баламутит кровь костлявыми, ледяными пальцами.

Он вздыхает прерывисто, не сводя золотых глаз с ее лица, взглядом лаская гладкую кожу и переливающуюся чешую. Рани откровенно Мари любуется, и пусть без улыбки, но она - все, что в его темных зрачках отражается. Белая Луна в чёрной проруби, растопившая лёд своим неожиданным тёплом.

Клуаран все же усмехается, когда фейри его ногу хвостом обвивает: ему всегда льстит то, как она покоряется ему и одновременно не даёт забыть, что это - только для него. Исключительно для его глаз, рук, тела, любви. И в последней она никогда не испытывает недостатка: Рейнольд следит за этим не менее тщательно, чем за своим рестораном.

- Ты прекрасна, - тихо, в самые губы выдыхает он обязательные для себя слова, понимая и принимая ее жертву. Дыхание после поцелуя ещё не восстановилось толком, но в ее глазах бледно-голубая лава плещется, языки пламени его лицо лижут, спускаются ниже по торсу, и в этом жаре полукровка сам растворяется.

Клуаран уже не спокойный: он жаждущий, и глаза совсем темные с золотыми искорками по краям зрачков, нехорошие. Мари играет уже с водой, которая синим огнём подернулась, и она кружит, кружит вокруг нее, захватывает, накрывает с головой.

Полукровка под спину ее поддерживает, заставляя выгнуться, ласкает ее грудь мягко и кусает чуть жёстче, играется. Одновременно он пальцы из фейри достаёт и по ее животу и паху проводит прежде, чем размазать оставшуюся вязкую влагу по своему собственному возбуждению.

Пора.

Клуаран от Амариллис с трудом, но отрывается, прижимает к себе и ненавязчиво давит на бёдра, утягивает вниз, направляя себя другой рукой. Он позволяет ей самой двигаться только тогда, когда они оказываются соединены полностью.

Свой первый настоящий стон Рани глушит, вжавшись лицом в белую, тонкую ключицу.

Отредактировано Клуаран Рейнольд (2019-10-21 18:56:35)

+2

8

Мари гнется в его руках, задыхается, искусанные губы неприятно саднят и щиплют, но это меньшее из того, что волнует сейчас фэйри. Мысли расползаются, растекаются патокой, ленивые, вязкие, чужие. Она смотрит из-под ресниц: веки чуть подрагивают, оттеняют бледную синеву глаз. Она смотрит прямо, выжидающе и совсем немного вопросительно – когда же? Когда? Все тело сводит, скручивает судорогой удовольствия. Мари изредка вздрагивает, задушено постанывает, коротко и резко, на грани вскрика, потому что пальцы внутри – приятно, на самой тонкой грани, но хочется больше, больше, больше… У нее, кажется, глаза влажные, потому что слишком хорошо, так хорошо, что плакать хочется, но ведь будет еще лучше, будет горячее, будет острее, яростнее, почти больно.

Фэйри прерывисто выдыхает и откидывается назад, на поддерживающую ее руку доверчиво, потому что знает – Рани ее удержит, Рани не позволит ей упасть, Рани не причинит настоящую неприятную боль. Она пальцы в чужих волосах сжимает еще крепче, тянет от себя, но не просит прекратить касаться языком и губами аккуратной груди и отвердевших сосков. Этого тоже хочется больше. Вкупе с настойчивыми движениями пальцев внутри это буквально выбивает из Мари остатки воздуха, и она напряженно замирает, стискивает пальцами другой руки плечо полукровки, а потом приходит неприятная, ноющая пустота там, где недавно было горячо и влажно.

Она мычит недовольно, капризно. Тянется, кусает за край уха, льнет вплотную, подставляет поясницу и бедра под руку Рейнольда интуитивно, позволяет себя направить. Мари очень не любит, когда ей командуют и ее контролируют, однако Рани можно все. С Рани это приятно, это возбуждает, это заставляет трепетать. Она вздрагивает, когда чувствует прикосновение горячей твердой плоти между собственных бедер.

Мари прекрасно знает, что последует за дразняще касающейся ее головкой. Она напряженно замирает на мгновение и следом срывается, вскрикивает, запрокидывает голову и сдавливает коленями бедра любовника.

Клуаран большой. Внизу живота сильно тянет и сильно горит, от низа живота по телу жар расползается, обжигает, заполняет собой. Фэйри обхватывает своего Особенного крепко, молчит, снова привыкая к ощущению заполненности, даже не ерзает некоторое время. Из-за наличия у Мари хвоста, они не могут слишком разнообразить позы, но конкретно эта… О, эта у Мари была любимой: так она могла принять Рани полностью и чувствовать его особенно четко.

Подобное почти сводит с ума.

По бедрам прокатывается волна крупной дрожи и тивад вдруг рвано долго выдыхает, разжимая руки. Она гладит полукровку по волосам, отклоняется назад, ведет ладонями по собственному животу вниз и чуть надавливает, с улыбкой закусывая губу.

— Ты здесь, — шепчет Мари, а потом медленно приподнимается, со стоном позволяя твердой плоти любовника почти выскользнуть из себя, а потом садится на него резко, до конца. И снова, и снова, и снова. Чуть быстрее, чуть меняя угол, но каждый раз с коротким полустоном-полувскриком удовольствия. И откровенным пошлым хлопком при ударе кожи о кожу.

Даже если она когда-нибудь утонет в этой черной глубине, то она утонет абсолютно счастливой.

+1

9

Клуаран шипит, кожу зубами прихватывает, гладит ее спину широкими ладонями с нажимом и направляет, когда они наконец останавливаются на бёдрах Амариллис. Их тела соединены наконец, горят в общем огне под поверхностью чёрной воды: им так же не хватает кислорода, а любое прикосновение обжигает.

Но и этого полукровке мало. Ему нужно быть не просто соединённым со своей фейри, о нет: ему нужно поглотить ее, врасти прямиком в кожу, сплестись сухожилиями и нервными окончаниями. Чтобы чувствовать все то же, что и она, и наоборот. Чтобы тело - одно на двоих, ведь душа уже одна.

Рейнольд никогда не говорит Мари, что любит ее: эти слова уже столь много раза произносились и писались другими, что они потеряли свою суть, свой цвет, самое себя. Они больше ничего не значат. Имеют значение только поступки, тёплый чай, заранее набранная ванная, любимая еда и массаж. И то, что происходит здесь и сейчас, от чего они оба теряют голову и тонут в сладком сумасшествии.

Клуаран почти стонет, когда соскальзывает руками чуть ниже бёдер и поддерживает Амариллис на весь, двигаясь сам короткими, частыми толчками. Это неудобно, но ему необходимо было почувствовать контроль снова, показать ей, что он все ещё управляет ситуацией. Внутри неё узко и обжигающе жарко, и полукровка закусывает губу, прежде чем дотянуться своими губами до ее, сминая их в нетерпеливом, слегка болезненном поцелуе.

У фейри глаза влажные, а голос звонкий: Рейнольд искренне наслаждается ее телом, ее реакциями. Лишь прикусив и ее губу, тут же проведя по ней языком, он отрывается, снимая Мари с себя. Он надавливает руками на ее ягодицы, поднимается выше, до бёдер, лаская их кончиками пальцев, пока не запускает руку глубже, собирая их общую влагу с внутренней стороны.

- Для тебя, - тихо. Рани касается ее губ мокрыми пальцами, надавливает, заставляя облизать, вздыхая еле слышно и нетерпеливо.

Он не дожидается, пока она вылижет его пальцы полностью, пусть его сердце и колотится, как бешеное. Он лишь подхватывает ее под бёдра и встаёт, подходя к стене возле камина, облокачивая любовницу на неё, позволяя ей оплести себя хвостом.

Входит Клуаран снова без предупреждения и подготовки, смотря в лицо своей женщины, толкаясь нечасто, но резко, заполняя ее так глубоко, как было возможно. Ее веса он как будто не чувствовал.

+1


Вы здесь » Dark Tale » Незавершённые эпизоды » [15.08.ЛЛ] Wir lieben die Liebe [+18]


Рейтинг форумов | Создать форум бесплатно © 2007–2020 «QuadroSystems» LLC