Тут же, громко цокая когтями по полу, в дверь вломилась громадная собака. Именно вломилась, проделав в ней большую дыру. Что поделать, хозяин, хоть и был талантливым кинологом, забыл, видимо, научить собаку открывать двери.
(c) Вейкко

Яркая и разношерстная Сказка каждый день умудряется подкинуть новый вызов, будто специально так и норовя поиспытывать стойкость и желание жить.
(c) Тессае Эдар

Люди невероятны сами по себе, а вместе они собирались в единое целое, способное справиться почти с любой бедой..
(c) Эмиль

— Вот знавал я одну сестру милосердия , Авдотья звали, девчонка смазливая была, лет восемнадцать только только исполнилось, младше всего нашего брата почти, но ты только проверни чего, приобними или ещё чего, так она тебе потом так уколет, что хоть на стенку лезь, а присесть, неа , и стой весь день.
(c) Алексей Вольский

Толпа явно стягивалась к одному конкретному месту, видимо, там и находились представительницы прекрасного пола. Ури словно на встречу фанатов со звездами попал. Кажется, стоит кого-то расспросить, может здесь нужно очередь занимать? Нет, ну мало ли, вдруг это специальное показательное выступление для таких же заинтересованных, как и он?
(c) Ури

Она никогда не делилась своим прошлым, мужчина даже за эти полгода вряд ли смог узнать хоть что-то стоящее, помимо возможности ящерицы находить неприятности на свою аппетитную задницу.
(c) Рене

— Вот знавал я одну сестру милосердия , Авдотья звали, девчонка смазливая была, лет восемнадцать только только исполнилось, младше всего нашего брата почти, но ты только проверни чего, приобними или ещё чего, так она тебе потом так уколет, что хоть на стенку лезь, а присесть, неа , и стой весь день.
(c) Алексей Вольский

Это Сказка – ему нужно привыкать к такому. Сегодня говорящий кот, а завтра прямоходящая акула. В конце концов, маленького дракона он уже повстречал.
(c) Нуар

Когда ты — маленькое и хрупкое существо, на которое, в теории, можно даже наступить и не заметить, вопрос защиты имущества встаёт ребром.
(c) Форте

Это же что должно было случиться по всей сказке, что в пределах досягаемости не оказалось ни одного знакомого фейри, дабы составить компанию ей и ее фантастической способности превращать любой выход из дома в фарс?
(c) Персефона

Она никогда не делилась своим прошлым, мужчина даже за эти полгода вряд ли смог узнать хоть что-то стоящее, помимо возможности ящерицы находить неприятности на свою аппетитную задницу.
(c) Рене

Это же что должно было случиться по всей сказке, что в пределах досягаемости не оказалось ни одного знакомого фейри, дабы составить компанию ей и ее фантастической способности превращать любой выход из дома в фарс?
(c) Персефона

Ему замечательно спалось в канаве, учитывая, что в тот момент он был куда ближе к свинье, нежели единорогу, а то, что храп кому-то мешал — дык зря что ли изобретали такую замечательную вещь как беруши? И вообще это был не храп, а звуки прекрасной живой природы. Скотина он, в конце концов, иль где?
(c) Молот

Ротт не был бы самим собой, если бы так просто и безэмоционально забывал о долге и деле, которое умел и мог делать. А лучше всего ему удавалось то, что многие под прикрытием милосердия и некоего высшего блага не воспринимают всерьез: калечить, рубить, сражаться, умерщвлять и иным способом губительно воздействовать на внешний мир.
(c) К. Д. Ротт

Звали этого маститого мясного голема Дарий и, если Ротту не изменяла память, массивный и практически неподъемный меч за спиной у этого человеческого выброса применялся тем весьма часто. А это значило, что пользоваться он им, как минимум, умеет. И, конечно же, Бешеному Псу хотелось проверить сей тезис на собственной шкуре, а заодно и испытать бывшего сопартийца по гильдии на предмет личностного роста, и степени прогресса боевых навыков.
(c) К. Д. Ротт

В вечернее время в Сказке всегда начинает твориться всякое необъяснимое и жуткое непотребство. То за поворотом тебя тварь какая-то поджидает, то в тенях деревьев оживает что-то странное и не очень материальное, то ещё какая странность произойдёт.
(c) Дарий

Конечно многие посчитают странным то, что двадцатилетняя девушка приглашает детей в гости. Что такого интересного можно было найти в общении с детьми? Но Агнес — это несколько иной случай.
(c) Агнес

Вместо вытекающей крови — клубничное варенье. А вместо меня — каскадер, который сейчас встанет, отряхнется и пойдет дальше по своим делам.
(c) Джун Нин

Есть в этом что-то странное, полагаться на чужое зрение. Хотя оно как бы уже твоё собственное, но все равно это иная перспектива, ведь твои глаза всегда закрыты. Все сложно. Зато никогда не заблудишься. Ведь если смотришь на мир с высоты птичьего полета, всегда знаешь, куда приведет тот или иной поворот.
(c) Стрикс

путеводитель сюжет нужные гостевая правила о мире роли магия расы внешности
❖ Книжный клуб «Вавилон» приглашает на работу Вещую Птицу. Оплата обсуждаема.
❖ Глава гильдии стражи Тень пропал. Незадолго после этого был найден труп Лидии, главы отдела разведки.
❖ Неизвестный Ы. предлагает купить трусы главы гильдии Границы за бешеные деньги. Писать на общий винг! (подробнее...)
Октябрь года Лютых Лун
❖ Аномальная жара и два солнца никуда не делись. В Сказке очень жарко.
❖ В Сказке вновь объявились Вещие Птицы. Внешне они абсолютно неотличимы от обычных птиц, однако они разумны. Они предлагают любому обывателю ответы на любые вопросы, если обыватель разгадает их загадку.
❖ В Сказке настолько жарко, что даже Яга и Зверь не хотят ничего делать в этом месяце. Однако знающие умы говорят - это лишь затишье перед бурей, расслабляться никак нельзя.

Dark Tale

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Dark Tale » Архив эпизодов » [30.09 РП] Præy


[30.09 РП] Præy

Сообщений 1 страница 13 из 13

1

PRÆY

30.09 Года Радужной Птицы; сумерки

Окрестности Валдена

Ярогора, Софья Раневская

https://pp.userapi.com/c855732/v855732996/4214c/ZH5neApyu5M.jpg

ПРЕДИСЛОВИЕ

Самобытная, тесная и деревянная церквушка в чаще леса. Спрятана. Скрыта от лишних глаз и ушей. Через пустые окна проливаются самые искренние слова и уходят в землю. В пустоту. Всё, сказанное в густой и сырой тьме, никто не услышит. Но

в начале было Слово.

Свобода Воли: нет

+3

2

[icon]https://i.ibb.co/MVJvtYK/sixmorevodka-studio-neva-praying-with-bleed.png[/icon]
– Ночь — время демонов, – шепчет на ухо мать, поправляя крест над спинкой кровати.
– Сатана приходит в сумерках, – говорят братья и сбрасывают с себя пропахшие кровью куски металла.

А пока
Ослепленный снегом ветер
Бьётся в деревенские дома,
С петель срывает двери,
Врата
Отворяя шкурам в белом цвете.
И мать подходит к колыбели,
На неё смотрят глаза зверя.

Грохот. Городская стража намеренно отводит глаза: кто-то старается насвистывать или завязать разговор с товарищем, лишь бы заглушить шум выпившего тела. Ярогора протирается по вратам Валдена, держа в руке распитую почти полностью бутылку пива, и буквально вываливается за пределы города. Стража желает ей доброго возвращения: «хотя бы не в крови с головы до пят», – уставше думают вслед.

Всё напоминает время, как двадцать лет назад: когда она напилась до едва живого пульса, кричала и рыдала, матеря каждого встречного, бросаясь бешеной собакой на любого, кто пытался помочь, проклиная до седьмого колена. Билась в ставни и двери, начинала зачитывать молитвы, но на неё недоумевающе смотрели — словно никто не понимал даже слов, что выплёвывала она, казалось бы, с собственными лёгкими. Её рвало. Не от выпивки. Выпивка была хороша, нереально хороша. Её рвало, когда видела летающие штуки, отдающие листы с письменами. Её рвало от стеклянных колб, из которых сочился свет.
Внутренности проваливались, когда она видела магию.
Не хватало ни эмоций, ни чувств. Оборвалось. Просто…
«ты уже мертвец».
Но боль, ломающая рёбра изнутри, пульсировала всё время. Каждый день, неделю, месяц, год. Она будила ночью. Она пронзала в разгар боя не хуже меча. Она была во снах.
Бродила, выпотрошенная, по окрестностям.
Церковь стояла здесь давно. Разваленная. Взбухшая, словно труп утопленника, древесина всё равно сохранила следы убранства и аккуратность постройки. Сохранила следы любви, что ей отдали чьи-то руки.
Руки человека, которого больше нет в живых.

Вдох.

Последние несколько лет Ярогора не находила в себе сил зайти туда. Сидела в двух футах от открытого всем осквернённым ветрам входа и вглядывалась в темноту, где мелькал за солнечными щелями и пылью алтарь и крест.
Ярогора теряла с каждым годом твёрдость своих слов. Она сокрушалась за свои грехи и не находила покоя. Шептала хрупкие надежды и сердце становилось камнем, бьющим грудь. И никогда не молилась за чьё-либо здравие и счастье — на ум не приходило ни единого имени. Даже своего.

Выдох.

— Господь, – эхо расползается по расколам и растворяется в сумерках за оконным проёмом. Скрипят зубы. Ярогора не может вспомнить, как правильно читать молитвы; она не помнит, не…
— Господь, я не помню молитв, – лицо искажается скорбью, – и не чувствую раскаяния. Но я здесь. Я всё ещё блуждаю в темноте. Жду.
Смеётся. Горько.
— Я не твои сын или дочь. Ты не призовёшь меня из этой тьмы. Червям отдана земля, червям в ней…
Кладёт руки на алтарь, складывает в молитве.
— Каждый раз, когда ты меня не слышал, моё сердце умирало. И я сделаю это ещё раз.

Отредактировано Ярогора (2019-05-16 15:56:13)

+5

3

- Соня, помолись перед сном. Не забудь, слышишь? - безразличный наказ мамы, оттирающей кровь с отцовской рубашки.
- Бог поможет, - тяжело выдыхает отец, вырезая из полуживого женского тела кисту.

Соня запрокидывает голову, смотрит на витражные розы, на серый мрамор тяжелых сводов. Сзади молятся, плачут, просят. Она тоже пытается; не может. Уже много лет - не может. В Валденской Католической ее некому узнать, она здесь - почти впервые. Почти, потому что были попытки и раньше. Маленькие, неуверенные полупопыточки, когда она сновала у лестницы, впитывала запахи сада и ладана, слушала рябой хор через приоткрытые ставни, но так ни разу и не заходила внутрь.

И Валденская Католическая ей, конечно, чужая. Не Исаакиевский, и даже не Лютеранская на Невском - скорее реплика настоящей церкви, последняя, отчаянная попытка зацепиться за начитанное в реальности писание. Ждать и верить в Христа там, где его очевидно нет - глупость. Так посмеиваются над верующими в Башне, и Раневская только смущенно улыбается - "глупость, верно", и ей совсем не хочется спорить.

- Ну как ты не понимаешь? Сколько мы на эту мразь свыше надеялись, и где мы теперь? На дне, Соня, - Андрей хмурится, затягивает папиросу. - Ты прости, конечно. Только нам в себя надо верить, не в попа и не в ангелов. Дурно. И нет их, ясное дело. Ангелов-то.

С макового поля Софья и не молится - стыдно, прав же был. Тогда, в Андреевой квартире, она до пены объясняла, чуть не скандалила: (мне) людям это нужно.  Утешительная выдумка, опора, всевидящий, всепрощающий господь. Дурак! Сказка, в конце концов!

Сказка, как оказалось, есть, но ни одного апостола в ней до сих пор не нашли.

А ее, глупую, всё равно тянет к кресту, к спасительному, бессознательному "аминь". В нем что-то из детства, покойное и смирное. Нужное.

Она уходит лесами. Долго петляет, теряясь, прячется от наступающего октября в вороте шерстяного пальто, пугано ищет глазами - была же неподалеку, рядом, еще неделю назад... В Валдене, многим думается, крест остался один. А их - два. Второй, пыльный, требует поиска, ибо ищущий да обрящет.

За голыми деревьями видится покосившийся деревянный шпиль. Раневская идет вглубь, манимая им, с облегчением понимает - нашла. Она, церквушка, занесенная отсыревшей листвой, отсыревшая сама до слабых костей фундамента, спрятана здесь. Забыта, когда-то возлюбленная своим создателем. Искренняя. Единственная. Отчего-то - родная.

Соня обходит ее сзади, а из низкого окошка слышит хриплые отзвуки голоса. Пугается - откуда бы тут взяться человеку? Вслушивается, дробит каждое слово скорбной молитвы, все сломленные смешки. И радуется. Не чужому горю, но чему-то, что ей не удается объяснить словами.

И хорошо, и больно. По-христиански больно.

Она поднимается по сгнившим ступеням, останавливается у входа, боясь потревожить незнакомку. Молчит. Грузный, едва различимый в сумеречных тенях силуэт женщины, почти седой, склонился у алтаря; мученица, кающаяся грешница - Соне она кажется всем и сразу, всеобъемлющим символом, сошедшим с распятия.

Повисает тишина.

В таких случаях не скажешь "привет".

И Софья, как бы про себя, но чуть-чуть вслух, шепчет, силясь вспомнить:

- Отче наш, сущий... на небесах, да святится имя твоё...

Отредактировано Софья Раневская (2019-05-17 05:07:51)

+4

4

Она тянула слова. Голос Ярогоры был сорванным и хриплым, как знамя, выцветшее на солнце, изорванное от стрел, грязное от вздыбившейся земли под ногами солдат.
— Dans le calme de cette journée [В покое сегодняшнего дня] priez pour que le ciel nous trouve un chemin [Молитесь, чтобы Небеса нашли нас в пути], – пальцы сплелись до хруста, сглатывает. – Après tout, nous ne reviendrons pas [Ведь мы не вернёмся] 1.

Ладони опускаются на холодный камень алтаря. В своей неказистости он совершенно точен жертвеннику язычников, но, она усмехается своим мыслям: велика ли разница. На жертвеннике всегда лежал скот. Алтарю всегда вверены твои руки. Лежит душа. Как знамя на поле проигранной битвы. Невзрачная. Ни тебе, ни, тем более, Господу не нужна. Забирай и убирайся.

Разворачивается в пол оборота, до последнего не прерывая касания к камню. Шаг назад. Вытирает рукавом лицо, резкими движениями надевает перчатки и только тогда её взгляд встречает фигуру Матери в дверном проёме. В полумраке светлые волосы стекали по плечам топлёным молоком, плавно переходя в платье. Всё в ней было мягким, текучим, как осеннее марево из тепла земли и продрогшего сумерками воздуха.

И лицо. Привычное для мира, нереальное для Ярогоры.

Страж приходит к ней. Протягивает руки и заключает фигуру в объятия, пряча лицо в шею. Пахнет чем-то спокойным — как обычно пахнут миряне — давно, слишком давно забытый запах ма…

Долгий вдох.

— Он здесь.

Она отпускает её. И отдаёт поклон. Похоже на извинение. Отходит в сторону, пошатнувшись, хрустнув досками, ударившись в скамью, чтобы не мешать пройти внутрь.

Отредактировано Ярогора (2019-05-21 22:15:35)

+4

5

Тепло.

Она забыла, когда чувствовала его в последний раз.

Незнакомое лицо греет дыханием шею, скребет ее обожженной кожей правой щеки. Незнакомые руки принимают. Они - живые. Живые, настоящие, чужие - и оттого важные, так неожиданно, неосознанно и долго необходимые. Соня отдается им, растекается в этих объятиях ноющим одиночеством. Господи, не забирай у меня этого.

Он - здесь. Конечно, здесь. Только божьим провидением могли оказаться они именно тут, именно сейчас, вдвоем.

Раневская отпускает всё; отпускает разум, отпускает привитый рационализм и всякую логику. В этих стенах Соня - другая.  Честная. Глупая. Жалкая. Тут эта Соня и останется, погребенная на - сколько? - еще десяток ледяных лет. Бог с ней. Жалкая Соня непременно будет жалеть о конечности момента, но это потом. А пока - таять.

Сумрачные тени укрывают их.

- Здесь...

Незнакомка отстраняется, на грубом лице ее - самое исчерпывающее выражение страдания. Поклон-извинение - не извиняйтесь, не нужно. Вернитесь. Будьте.  Шатается, точно спящая в приступе лунатизма, опирает усталое тело о скамью. Мученица, верно. Утешить бы ее... не как пациентов - нет их вовсе и никогда не было. Не было Сказки. Не было ничего.

- Отчего вы тут? - Соня проходит вглубь, скрипит, садится на скамью рядом - в полуметре от женщины. Смотрит пристально, вдохновенно, жадно изучает каждую черту ее - какие уж здесь приличия. - Расскажите мне. Прошу.

Вкладывает в это "прошу" слишком много.

- Я никогда не заходила еще сюда. Долго ждала. И вдруг - вы. Необыкновенно... Вы не похожи на тех, в Валдене.

Вы ни на кого не похожи.

+4

6

Она снова вытирает рот рукой, безуспешно скрывая следы опьянения – они здесь, рядом с церковью, в виде бутылки. В виде взгляда, потерявшим свою тяжесть булатного меча. Кулаков, что раскрылись подрагивающими пальцами. Опущенных плечей, чувствующих уязвимость без привычного веса лат. Женская фигура валится на скамью, неосознанно скрываясь в тени угла приходской церкви.

Отвратительная необходимость прятаться.

Но там она позволяет себе улыбнуться. Не очень радостно.

– А почему сюда идут? – она качнула головой, чуть повернув в сторону потухшего креста вместе со скрывшимся в лесу солнцем. И возвращается к незнакомке из тёплого молока. – Раскаяться? – звучит короткий смешок. Но мышцы так напряжены, что рот едва открывается. – От боли. Сюда бегут от боли.

Пауза.

– Но это бесполезно. Тут — Диавол. Он обманывает надеждой, что боль пройдёт. Просто верь и расчищай… дорогу кресту, – губы поджались, проступили морщины омерзения и злобы, старой и матёрой. Вдыхает полной грудью. Ей хочется исповедаться. Да хоть самому чёрту! пусть только в глаза смотрит. Возможно, это главное преимущество всей нечисти и зверей: они никогда не боятся взглянуть тебе в нутро в отличие от Господа, сукина сына, Бога и его гнилых священников.
Язык размыкает ощерившийся рот и проходится промеж зубов. От желания и нетерпения скоро сведёт судорогой все мышцы.

Ярогора глазами обрисовывает женщину, отвлекаясь от своих чёрных мыслей: перед ней абсолютной другой мир и взгляд, расслабленный и беззащитный, раскрытый и ведомый, приглашающий. Бесстрашный. Совершенно непонятный для стража.

Она наклоняется навстречу этому фантому, порождённому сумерками леса; облику Божьей Матери и Лилит одновременно. Протягивает руки, испещрённые уродствами больше, чем выжженная всеми несчастиями земля, ладонями вверх — протягивает на тусклую, остывающую полосу света от проёма двери.

– Руки палача, – говорит тихо, – не милосердного, – сжимает в слабые кулаки, – пахнут металлом, потому что металл пропитан кровью. И они будут продолжать… – от своих рук отрывает взгляд. Встречается со взглядом серым, как домашняя простынь. – Я буду продолжать убивать.

Отредактировано Ярогора (2019-05-22 20:52:53)

+4

7

Острая. Сломанная до основания, покосившаяся, зачем-то - как-то? - еще борющаяся.  Навзрыд.

Незнакомка - такая.

Соня видит это в углах иссушенных губ, в этом непереводимом их выражении, еще немножко развороши - уже оскал, - в приглушенном, кислом запахе вина. В глазах. Раневская не отводит взгляда, хочет заглянуть в них глубже; в карюю тьму, в которой ветхозаветные Босховские бесы тянут, тянут незнакомку через все адские круги вниз. Их церковь - только один из них.

Синий свет заливает протянутые руки.

Господи, где же ты был? Почему не сберег?

Софья, аккуратно пробуя, боясь спугнуть, ранить, касается запястий. Указательным пальцем огибает бледные впадины шрамов, невесомо обводит вены, тянет вверх, к разбитым костяшкам. Примитивнейшая форма заботы, с которой собаки зализывают друг другу раны. Она устала сдерживаться, не ласкать, не жалеть. Держать дистанцию, окунаться глубоко внутрь и бесконечно наблюдать, не согревая. Сомневаться. Другая Соня гладила бы их до самого судного дня.

- Намучились, - выдыхает судорожно. - Намучились, бедные...

Накрывает ладонь своей.

- Так не должно было быть. Вы того не заслуживаете, никто, - никто! - не заслуживает. Я многих слушала... На той стороне, на этой - смерть везде, и не знаю, где хуже. Люди не могут ей противостоять, подчиняются ей, сами несут ее, сами от того  болят. Разве страдает палач меньше осужденного? Разве мало вы страдали?

Она ведь тоже убивала. Не мечом. С любовью, по-матерински, по-сестрински мягко - "я помогу", "я разберусь". "Я знаю, где-то есть из этого выход, потерпи еще разок, станет легче".

А за алтарем чуть поодаль, в углу под потолком, висит, мерно качаясь в такт  заунывного романса, тело.

Спину обдает холодом. Не вспоминать. Замести, зарыть в землю. Спрятаться.

Соня смаргивает. Ничего там нет.

Едва сжимает ее руку не-своими дрожащими пальцами, молчит, пытаясь поймать остатки того тепла. Заместить бы им всё, раствориться, чтобы ничего не осталось.

Улыбается. И, как бы сама - каясь, спрашивает:

- Вы бы стали счастливы, остановившись?

+4

8

Изысканные пальцы теряются в россыпи трещин: местами старых, стёртых временем, как надписи на могильных камнях, местами — свежих, вот-вот готовых расцепить пасти и вывести все красные линии на ладонях. Судьбы, говорите? Призраки скользят по поверхности и там, где кожа сохранила чувствительность, возникает щекочущее чувство. Руки непроизвольно подрагивают. Глаза идут по следу дрожащих пальцев.

Разум слишком быстро находит оправдание бессознательному желанию не останавливать. Пьяна. Нечто древнее тревожит естество, как хищник видит впервые человека: неизвестно, но наверняка чертовски вкусно.

Но всё это там, где-то в животе.

Горячо. Под чужим теплом руки становятся влажными. Под птичье пение женщины Ярогора сводит пальцы вместе. Под чужими ладонями, утопая в чужой коже. А это всего лишь руки.

Между Божьей Матерью и Лилит есть пропасть. Мать одаривает материнскою заботой и любовью; все ей — драгоценные дети, сокровища её сердца, желанные дома. А Лилит… Лилит. Лилит — всеобъемлющая любовь; каждому та любовь, по которой тоскует. В её прикосновении сплетается Мать, Любовница и Жена. Тысячи символов и подтекстов. Каждый — правильный. Естественный.

Пальцы отзываются на рассеянные мысли, сжимают руки в запястьях, едва весомо, словно на них надели венки из луговых цветов. Страж возвращается к женщине. Глазами, мыслями, голосом. И телом. Грязные пальцы, царапая нежную кожу, оплетают запястье в ответ.

— Страсть, – хватка становится крепче и Ярогора медленно, твёрдо тянет руки к себе. – Если остановиться, то что останется? От меня? От тебя? – усмехается почти в губы. Останавливается. – Что ты видишь в глазах животных, в их движениях? – чернота зрачков полной луной закрывают сизые глаза Лилит. – А что вижу я в глазах людей за мгновение, когда мой меч их рубит? – Лицо смягчается. – Страсть.

+4

9

Ногти царапают кожу - страстно. Страстно же манят, тянут к себе, сгустившейся ночью влекут на другой, самый нижний круг; туда, где жизнь - всего лишь нечто, легко превращенное в ничто. Где в них обеих нет ни малейшей ценности, где они - самое темное, самое жестокое. Чудовища. Звери, упивающиеся чужой - своей - болью.

На мгновение - короткую секунду, когда веки смыкаются, погружая в черное, Софья тоже чувствует это. Понимает не умом, но мелкой, знобящей рябью по позвонкам, в пьяном счастье самоистязания вдыхает приторную горечь всего, что скрыто.

В ее разуме есть особая полка - навроде таксидермической витрины, скорее - кунсткамеры. На ней, плотно набившись, хранятся заспиртованные уродства. Ночь проводит Соню мимо них за руку - выбирай, какое хочешь.

Она, не думая, тянется вверх к самой далекой склянке. Обнимает ее, прижимает к недышащей груди.

Ночь шепчет: «что ты видишь в глазах их?»

Соня заглядывает внутрь, но сквозь толстое стекло - дым, туман, и дрожащие силуэты бегут за их пелену.

Там, в церкви, - она знает, - незнакомка улыбается. Знает, они так близко, что открой глаза - найдешь саму себя в кривом зеркале. Может, наоборот - единственно справедливом?

Отпускает.

Стекло разбивается о мраморный пол, выпуская наружу грех.

Тогда она наконец видит.

Лицо, похоже на ее собственное, старое - доброе, спокойное, с такими же серыми (как больничные простыни) глазами. Еще одно, другое - совершенно противоположное, решительное, понимающее, не по годам юное. Глаза - прусско-синее море в шторм. Последнее, любимое - женское, грубое, обожженное неровно наполовину, по-родному усмехающееся. У нее - карие. Карие...

В них, всех них - смирение.

Они знали, чем всё закончится.

Наверное, душа незнакомки - открытое поле, залитое кровью. Голое. В братских могилах, в кострах, в сгнивших телах у ее ног. Дикое, необузданное, правдивое.

Софью, точно очнувшуюся от невыносимо долгого сна, передергивает.

- В них не было страсти, - не отстраняясь, не ослабляя - впивая пальцы в шрамовые ладони, шепчет. Во всем мире - лишь незнакомке. - Я думала, что вижу в них надежду. На то, что спасу их, что можно на меня положиться... но сейчас я знаю, что они надеялись только умереть.  Понимали, что я добью, не смогу ничего исправить. Потому что не умею иначе.

Освобождает одно из запястий, с раскаянием заправляет сухую седую прядь за ухо. Чуть приподнимается на скамье - так, чтобы губы коснулись испещренного морщинами и злобой лба. Поцелуй-благословение, поцелуй-прощение, поцелуй-исповедь.

- Но вы - не я. Мы делаем это, потому что живем ими. И всё же - вы честны. Я - нет. Вы лучше. Вы невинны.

Отредактировано Софья Раневская (2019-05-31 02:16:21)

+4

10

Замершая в мгновении, замершая перед пропастью — перед шагом в Бездну. Но здесь нет никого, кто мог бы её предостеречь не ступать во тьму. Она закрывает глаза и погружается в наговоры старого стража; в его руках, что оставляют следы — недобрые знаки — обычно на мертвецах.

— Ищущие смерти – находят, – непривычно тихо вторит, – смерть завершает нас, – она замолкает при поцелуе. Его, почти не чувствуя, ассоциирует с ложбинкой между шеей и грудью женщины, ударившей в миг, когда губы прикоснулись ко лбу. Стало заметно темнее, и свет покидает женские черты. Лицо обретает смертность: разбитый взгляд, уставшая кожа, дрожащие уголки губ и морщины на лбу и у глаз — последние бастионы, удерживающие слёзы.
— Она дарит покой нашим глазам.

Рука незнакомки трогает волос.
Не ветер. Конечно же. Здесь нет птиц.

«Вы честны».

— А ты доверчива, – щурит глаза, – если я убью тебя здесь и сейчас, ты прослывёшь добрым именем и даже мученицей. Твоё лицо – идеально для иконы святой, – это не звучит как комплимент. Скорее презираемая действительность. — Страдалица, разделяющая горе других. Спасающая самые безнадёжные души. Добрая настолько, что доверилась рукам своей убийцы, пытаясь спасти. Прекрасно. Звучит.

Она выпускает руки потухшей женщины. Натягивает перчатки рывком, встаёт и выходит прочь, глубоко, даже болезненно вдыхая ночной мокрый воздух.
— Лишь Господь в праве судить и выносить наказание, – выдохнула сквозь зубы. — Можешь порочить себя. Но это всё не будет иметь значения. Бессмысленная трата жизни, которая почти прервалась, – она разворачивается ко тьме в церкви и видит в призрачном свете лишь часть платья, увлекающего внутрь. В логово. Уже в логово.

Отредактировано Ярогора (2019-06-01 19:26:08)

+4

11

Эта крепость рушится, не успев начаться.

Естественно.

Глупо.

Та, другая, справилась бы; захлопнула бы ставни, скрылась, затаилась,  не почувствовала бы ничего. Ничего не сказала бы. Свернула бы назад, только услышав за окном сиплый бархат чужой мольбы. Та Соня родилась, чтобы эта - никогда не появлялась. Простейший защитный механизм. Примитивщина.

Сломан. Расколот надвое. Поздно.

«Филио, госпожа Раневская. У вас ведь тоже случается?»

Затянувшийся приступ сумасшествия.

Ей хочется упасть перед женщиной на колени; хватататься за нее изломанными руками, целовать ее ноги, биться лбом в пол - останьтесь. Дайте мне еще раз то, теплое, безопасное. Не презирайте, не ненавидьте - любите, хотя бы вы. Любите по-христиански, по-человечески, да как дитя, как собаку - любите! Не бросайте в этом разворошенном гнезде.

Стыд грызет постепенно, откусывает огромные шматы плоти, не дорывая до конца - оставляет висеть на тонких нитях. Каждый слог - новая рана, новый укол. Му-че-ни-ца. В голове, обращенная к незнакомке - восхваление. Из уст незнакомки к ней - отрезвляющая пощечина. Софья прячет взгляд, смотрит размыто, размывает слух, пытаясь заглушить обвинения - вот и все остатки ее защиты. Всё равно не получается. Тошнит.

Жалкая. Жизнь ее, она сама - жалкие. Седая судья увидела ее суть и вынесла приговор.

Она порывается, только когда шаги Судьи  теряются в скрипе ветра снаружи. Вскакивает, бежит метр - и останавливается. Сколько можно позориться? Встает на пороге. В бреду опирается на дверной косяк, впивается в него ногтями, чтобы не впиться в широкие плечи.

- Я не худший человек, - смеется. - Убогий, но не худший. Я знаю. Вы - вы же меня рассудили, правда? Только Господь в праве, но нас ведь это не останавливает. Мы - по его образу.

Озирается на крест.

- Может, даже лучше, если вы меня убьете. Я слишком долго жду его наказания - я хочу его. Он мне вас послал. Показалось - для прощения, но я ошиблась. Так даже лучше. Измарайте об меня руки, не брезгуйте, как не побрезговали с другими. Мне не хватает сил самой.

+4

12

Он приходит в сумерках. Ярогора его пропустила. Подол платья скрылся в темноте резким рывком. К проёму выкидывает женщину из Церкви смердящей рукой диавол. А её руки, потерявшие плавные черты, проступают костями под кожей, впиваясь в дверные откосы, словно они — чьё-то тело.

В Храм рукотворный Господь никогда не сойдёт.

И от слов её внутри разгорается война и скрежет металла. Клокочет. Кровь бьёт в тело, как в набат, и глаза утопают во тьме: остаётся лишь крест и на нём — эта женщина.

Женщина, бросающая вызов. Ей. В лицо.

В один шаг Ярогора оказывается лицом к лицу; в ней испепеляющая безжалостность, и не слышно даже дыхания, словно сотни мёртвых полков, павших в крестовом пути, встали узреть её — по образу и подобию Бога; Бога, что отправил их на смерть; чьё имя — имя всех залитых кровью полей; того, кто никого не сберёг; кто проклял их всех искать покоя в войне; КТО ПРЯТАЛСЯ ЗА ИХ НАДЛОМЛЕННЫМИ СПИНАМИ.

Лицо встречает лицо: страж сносит женщину, роняет её и возвышается над ней.

Рука впивается в тело, пальцы погружаются под нижнее ребро резко, сжимая кость, и Яра хватает второй рукой горло женщины, надавливая большим пальцем в подъязычную мышцу, обрывая крик сломанной кости ребра. Первый вдох у самого уха — вдох чужой боли и слёз.

— Да что ты, девка, знаешь о Боге, – её руки — дыба. На них растянуто женское тело, с необъяснимым умиротворением для Ярогоры содрогаясь под слоем одежды. Рука перебирает рёбра, вгрызаясь, но ещё не ломая, сквозь платье, оставляя кровянистые разводы с ранок, где пальцы пробрались внутрь. — Чтобы мне… сука.

Лоб касается лба. Ярогора прикрывает глаза, но внимательно слышит обрывистое дыхание. Чувствует, как под сжатой ладонью в мольбе бьёт спазм глотки: как со стоном проникает воздух в лёгкие, когда она ослабляет хватку; как шипят все демоны Геенны с тяжёлым выдохом вновь сомкнувшегося кольца.

Она рычит ей.
Бог смотрит.
Крест над их головами.
Рука замерла на солнечном сплетении, где барахтается сердце. Пасть чудовища размыкается над самыми губами.

«У моей Птицы горячее, злое сердце».

...и смыкается пустым стуком клыков.

— Проваливай, – звучит сквозь зубы, глухо, загнанно. Удавка руки спадает с шеи. — Проваливай нахуй! – и выкидывает её на осеннюю землю, кубарем, и с грохотом роняет скамьи, заваливая дверной проём. — Живи, блядь, как человек! – пробирается сквозь щели надрыв.

Ярогора движется к кресту, замирает и ломится в сторону, в дряхлую стену лбом, отворачиваясь от алтаря.

Нарастает звериный крик.

Руки разрывают борозды шрама.
Давно не ожога.
Шрама,
изъеденного
демонами.

Лунный свет клочьями раскидан по деревянным сводам.
Дьявол тихо смеётся.
Ярогора плачет.

+4

13

Я думаю, для этого не придумали слова.

Это сжимает горло, ломает хрупкий каркас из ненужных ребер. Это - победное «ура», брошенное наперекор лишнему прожитому. Это - наконец. Этого - так долго ждала. Скоро всё закончится.

Тело - глупое, бездарное тело, - бьется в животном - не ее - ужасе, вырывается, хочет звать помощи, заливает красные щеки солью, впивается ногтями в пальцы, обернутые вокруг шеи; но тело - только заводная игрушка, сопротивление - движение тупых шестеренок, а Соня, - Соне - спокойно.

Она не тут. Со стороны.

На потолке она видит Рублевский страшный суд. Смиренные лица, тихие краски, готовность - забери меня, Господи, куда уже хочешь. Сколько бы она ни кичилась, ни заламывала руки, это - рай. Не наказание. Может, грешники желают своих кипящих котлов.

Счастье зреет в чреве.

Горячо и холодно.

Она хочет показать своей спасительнице настоящее, лежать смирно, принять с благодарностью. Когда лоб женщины касается ее, потного, ледяного, Софья заглядывает в изуродованные - благословленные - гневом глаза, и на секунду ей удается - она улыбается им. Впавшими веками, спокойными, замершими зрачками. Сука, девка - называй как хочешь, в словах нет силы. Сила в хрусте кости. В бурых пятнах на пронзительном белом. Спасибо.

Горло клокочет в мольбе. Рука Судьи прямо над сердцем. Ну же, еще чуть-чуть, вырви...

Петля развязывается, и она даже не замечает, как катится вниз по сгнившим ступеням, как лицо царапает омертвевшая почва, как серые листья ворохом принимают сломанную плоть.

«Живи.»

Сзади - нечеловеческий вой, грохот падающих скамей. Сзади плачут. Соня не понимает; она еще здесь?

И когда всю грудь заливает боль, когда под сердцем растет запоздалый, немилосердный пожар, когда долгожданное «всё» сменяется невыносимым «что дальше?», жизнь возвращается к ней. Она сжимается беспомощно, хватается за бок - больно, больно, больно, БОЛЬНО,

легким не хватает воздуха.

Как можно было так ее бросить?
За что?

Она не хотела этого чувствовать. Ничего больше не хотела.

Она рыдает навзрыд, срывая голос, что есть мочи - кричит лесу, миру, как дитя:

- Не хочу, не хочу!

Было так близко.

Она мечтает, чтобы ее не было с самого начала; чтобы ее мать умерла, рожая, чтобы отец задохнулся еще в утробе, чтобы земля содрогнулась и всё живое разом кануло в никуда.

Она сама давит шею, судорожно вспоминая движения Судьи - пальцем в вот эту мышцу, яростно, долго - но ничего не получается, как и не получалось десятки раз прежде. Бесполезно. Бессмысленно.

Сверху безразлично смотрит луна.

Всем - безразлично.

Пытка - бесконечна.

Темнота.

***

Она просыпается, когда ядовитый бесцветный рассвет будит первых птиц. Вокруг - тишина; нет больше рева из-за двери, и Судьи - тоже - нет. Софья одна.

Софья пуста. Нет мыслей, нет ощущений - ощущать не хочется. Сейчас она встанет, долго пойдет к Валдену. Сваджевские сестры изумленно заверещат, узнав в грязной пациентке Раневскую, кинутся с ней к хирургу - славные люди, которые, наверное, тоже не любят быть. Ее будут лечить, а потом отпустят. Всё продолжится так же, как и всегда. День за днем. Она попытается забыть, а когда ребра, уже сросшиеся, отозвутся фантомом во время дождя, она жадно ухватится за тот сладкий обрывок, где избавление висело у самых ее губ.

И она встает. С трудом, шатаясь, с шипением поджимая локоть к ране.

И она идет.

Призрачная церковь тает.

Я думаю, для этого не придумали слова.

+3


Вы здесь » Dark Tale » Архив эпизодов » [30.09 РП] Præy


Рейтинг форумов | Создать форум бесплатно © 2007–2019 «QuadroSystems» LLC