Дыхание монстра позади говорило о том, что некоторые блага человеческой жизни (вроде зубного порошка или, на худой конец, зубочисток) до низших форм будут идти еще очень, очень, очень долго.
(c) Жимолость

— Расскажи мне всё, леди дракон, чистую правду. Не жалей меня. Кажется, свет моих очей вчера вечером отключили за неуплату.
(c) Артано

Читал утренние письма дома, в тайне от коллег, и только после этого покидал жилище — такова стратегия выживания управленца высшего звена. Да и молиться на рабочем месте неудобно.
(c) Тайб

Такое по-детски простое описание всего, что давит в груди (”не виновата!”), кажется святотатством. Дьявол кроется в деталях.
(c) Жимолость

— Извините, миледи, что не в яблоках, — язвит Ярогора в ответ, — но ты это сожрёшь, — заканчивает разговор.
(c) Ярогора

Её тянет просто опуститься на колени здесь и сейчас, и будь что будет – но вместо этого она опирается кончиками пальцев на столешницу, ища поддержки, и делает то, что должно.
(c) Тина Шейли

Назад дороги больше не было. Он сбежал от себя в Сказку. Теперь будет бежать от себя к Смерти. Дальше бежать некуда.
(c) Артано

Так, у тебя восемнадцать бойцов. Выдели мне четверых, кто имеет хоть какой-то опыт боевых действий. Которые не побегут при виде волка и не спутают рожу чудовища с моей.
(c) Гиль-Камиль-Каар

– Не верьте своим глазам. – Джон усмехнулся. – Да и вообще, ничему не верьте.
(c) Джонас Йон

Кажется, что если переиграешь, все сложится наилучшим образом. Наивный самообман. Возможно, все кончилось бы куда печальнее. Никогда нельзя угадать.
(c) Николас Йон

Сказки есть сказки, и неважно, сколько в них правды – однажды разумные существа берут какой-то факт, навешивают на него мишуру и вуаля! Готовая сказка на блюдечке.
(c) Гиль-Камиль-Каар

Как же хорошо, что коты не такие, как люди.
(c) Василий

Есть такая вещь — красота. И если бы Гекльберри попросили придать этому понятию какой-нибудь приятный визуальный образ, ещё вчера он бы назвал Синтию с обложки Стальных Монстров июля 1998 года.
(c) Гекльберри

В "Стражах", поди, не девочки-ромашки работают. А если бы работали, вот это было бы номер. И Киса непроизвольно скалится, дорисовывая вокруг лица блондинки ореол из белых лепестков. Красотища.
(c) Киса Мяу-Кусь

Движение. Стой! Еще одно в сторону. Больной ты ублюдок, прекрати! Дурманящий запах крови ударил в нос. Не смей! Брат, не смей умирать!
(c) Николас Йон

Подушечка выходила просто замечательная, так что едва ли кто мог бы усомниться, что вышивка гладью райских птиц уже выбешивала изрядно. Настолько, что хотелось послать заказчицу и сжечь все двенадцать подушечек.
(c) Ланс

Случайный прохожий мог бы назвать её как-нибудь по-дурацки — ну, «дверь», например (потому что именно дверью она, в сущности, и была), — но Тень отказывался лишать Машину её гордого статуса даже мысленно.
(c) Тень

Но вы, конечно, посидите пока в карете, отгоните её на парковочку, пожалуйста, и отдыхайте пока. Вечером увезёте меня домой в целости, ведь столько кругом упырей, неврастенических повес и всесторонних уродцев на дорогах...
(c) Артано

...Лидия помотала головой, расстёгивая липучки на груди. Это слишком, Оли. Да, Нокс сегодня невменяемый, ну так он же никогда вменяемым не был! Но нож можно и оставить. И пистолет.
(c) Лидия

Через неделю уже весь Шрамовый переулок знал, как сильно Руфус хочет в отпуск. А еще через неделю добрая часть шрамовых уже была готова оплатить плащу любую поездку, желательно куда-то за горы Хап, лишь бы не слышать его непрекращающиеся стенания.
(c) Руфус

Март был Петербуржский, с давящим, низким серым небом, снег таял коричневыми разводами слякоти. А год назад на ветках уже цвели почки; Сказка непредсказуема.
(c) Софья Раневская

Поэтому он решил заявиться к звездочету в гости, - нет, не так как он обычно "ходил в гости", - а вполне официально и миролюбиво. Через дверь.
(c) Каминари

Почему-то в его голове образ «капитана» и «платья» ранее никак не совмещались, тем более, что платье – это же, считай, принцесса и все такое… Ох. Опять он об этих сказках задумался. Не к добру.
(c) Руа

- Чара Шайн… - повторил Роджер. Продегустировал имя. Снова усмехнулся. - Как будто кто-то начал произносить имя, но в процессе чихнул. Ну знаешь, Чара… пхчшайн. Да не обижайся.
(c) Роджер Доу

Бег. Он не прекращался. Ноги сами стремятся вперед. Рука намертво держит брата, словно он – единственный смысл на спасение. Впервые за все время в голове пусто. Совсем. Нет мыслей. Нет ничего. Даже усталости.
(c) Джонас Йон

— Простите. Вечер пусть. Добр будет. “Дамочка в беде”. Где?, — ужасно стесняясь, Грег снова обратился к случайному прохожему, надеясь что уж теперь-то ему повезёт.
(c) Грег

Махина говорила странно. Махина была все-таки вширь, а не в высоту. И это тоже могло стать проблемой. Она даже отклонилась, рассматривая монстра в талии. Мда. Проблемка.
(c) Чара Шайн

- Мряу мя? – Василий постарался вложить в мяуканье как можно больше вопросительной интонации, дабы человек уразумел, что пора уже чем-то заняться, кроме попыток продать никому ненужную ерунду. А голод... А голод и потерпеть можно!
(c) Василий

- Помимо гаданий и предсказаний судьбы, я также могу заглядывать в прошлое, относительно недалекое, и видеть те события, при которых присутствовал… кхм… этот ботинок, - гадалка жестом указала на изделие из коровьей или не очень кожи.
(c) Аншара

Упустить зверину вот так просто — непозволительная роскошь, поэтому Кирион дождался, когда Гек (а что это Гек он понял сразу по характерному кряхтению) заорёт, как маленькая девочка, и вот тогда вышел биться.
(c) Кирион

Это же подумать только, в Сказке живет белый пушистый пес размером с некоторые домишки, у него есть своя собственная роща с десятками песиков поменьше и игрушками, а Шадани об этом ни сном, ни духом!
(c) Шадани

Кому вообще понадобились чугунные деньги? Для чего их использовать? Покрыть пол по новомодному дизайнерскому веянию? Или вскоре чугун подскочит в цене и станет дороже золота?
(c) Ариадна

Запах крови ударяет в нос. Эреда закрывает глаза, втягивая этот аромат, пытаясь наполнить им каждый бронх. Не свежая, но тоже бодрит. Она ведома этим. Движется, словно хватаясь за незримую алую нить.
(c) Эреда

Не хочу умалять способностей вашего босса, но даже ему будет трудно превзойти в жестокости и садизме обычных людей, которые вроде бы и порядочные граждане, а загляни ты им в чулан — и заснуть потом не сможешь.
(c) Дэн Пэро

Но иногда случаются моменты просветления и монстры пробуют взять обстоятельство в свои лапы. Или же зубы, как это предпочитает делать Зэнхи.
(c) Зэнхи

путеводитель сюжет нужные гостевая правила о мире роли магия расы внешности
❖ Торговец Кабула Кахетэм всё-таки выдал свою шестую дочь замуж! Сивушные пары до сих пор не выветрились из дома. Жених получил один из магазинчиков и щедрые 10 000 лайнов.
❖ Уже неделю закрыт популярный ресторанчик «У семерых воробьёв». Говорят, в последнее время было много отравлений, и Гильдия Торговцев временно запретила деятельность ресторана. А может, это происки врагов?
❖ По всему Валдену — от таверны «Старый грифон» до Фонаря Коппера — проходит длинная золотая нить, подарок Зунга. (подробнее...)
Июнь года Лютых Лун
❖ После заката над Валденом появляются две луны, частично закрывающие друг друга. Каждую ночь существа и предметы теряют цвета, превращаясь в свои монохромные аналоги. Участились приступы филлио.
❖ Пострадавшие от ударов молний вернулись в норму. Их родственники и друзья благодарят сотрудников Латт Свадже за своевременное оказание помощи.
❖ В Предместье неспокойно: кто-то из жителей поговаривает, что воочию видел Святую Питу, покровительницу монстров.

Dark Tale

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Dark Tale » Личные главы » [17.09 СВ] Смерти нет


[17.09 СВ] Смерти нет

Сообщений 1 страница 18 из 18

1

СМЕРТИ НЕТ

17 сентября года Синего Вереска; поздний вечер

Отдел аналитики Гильдии Стражей

Тень, Жимолость, Тина Шейли, эпизодический Фитцрой

https://i.imgur.com/PnRfX2l.jpg

ПРЕДИСЛОВИЕ

Если бы господин Локк нанял себе писаря, всё могло сложиться иначе. Если бы отдел аналитики задумался над посланием господина Локка всерьёз, всё могло сложится иначе. Если бы глава Гильдии Стражей не отправил разведчиков в самое пекло, всё могло сложиться иначе.

Если бы, если бы, если бы. Факт остаётся фактом: когда люди умирают, кто-то должен быть виноват.

Свобода Воли: нет.

+3

2

Деревенские всегда несли чушь, но это не имело никакого значения, потому что Деррик был мёртв. Были мертвы Деррик, Лорелея, Хобот — и ещё несколько, чьих имён Тень попросту не знал. Или, может, не помнил.

Деревенские всегда несли чушь, поэтому, когда в отдел аналитики поступило письмо о Невероятно Смертельной Опасности в лице очередного невиданного чудища, никто не обратил на это внимания. «Брандашмык нивидемый и очень агрисивный». Чепуха. Молодняк, небось, уходит из деревни в поисках лучшей жизни, а старики сразу тревогу бьют и байки сочиняют. Обычное дело. Отряд разведчиков — и дело с концом.

Но Деррик был мёртв. Вместе с Лорелеей, Хоботом, Сантьяго — и да, кажется, теперь Тень начал вспоминать имена. Дерьмовый знак. Чертовски дерьмовый.

Свежая, вскрытая только накануне пачка легла на стол могильной плитой. Тень хмыкнул и отменил последнюю встречу на сегодня, крепко припечатав дверь за своей спиной. Теперь не сунутся.

Было ли это плохой идеей? О да, тысячу раз да, конечно, разумеется. Мог ли Тень от неё отказаться? Нет.

То есть, очевидно, мог. Просто не хотел. В конце концов, почтить мёртвых — это почти богоугодное дело. Волеугодное. Ещё-кому-нибудь-там-угодное — не наплевать ли, а? Наплевать. Но начинать с виски на пустой желудок ему всё равно не стоило.

— Деррик Хофф.

Пойло ударилось о дно стакана и прожурчало пару сантиметров вверх.

— Лорелея.

Второй стакан оказался молчаливее. Кажется, Лорелея была из тех, кто отнёсся к идее вылазки крайне скептично. Сколько ей было? Совсем девчонка.

— Хобот.

Тень перехватил бутылку поудобнее и привстал с кресла, чтобы дотянуться до последнего, третьего стакана. Там были ещё люди, но их он, пожалуй, помянет прямо из горла. Мёртвые не обижаются.

В дни, вроде этого, желание ударить стопкой документов о какой-нибудь главный архивный стол давало о себе знать наиболее остро. Той самой стопкой, в которой хранилось его личное дело, заявление на увольнение, написанное с десяток лет тому назад, и ещё какие-нибудь безумно нужные бумажки. Жахнуть этой стопкой по столу, крепко стиснуть руки всем подряд и запереться наконец в своём доме, со своими растениями, со своими пробирками и своими дурными воздушными за́мками. «Смерти нет», — твёрдо проронил чей-то голос под ухом; чей-то, пополам принадлежащий Теодору Ноксу и Моргану Монтгомери. Как же. Есть она, смерть; вон — таращит на него смешливые глаза из стаканов.

Нужно было что-нибудь сказать, на похоронах ведь так принято. Тень даже открыл рот — а вот воздуха глотнуть уже не успел. Раздался стук в дверь. Настойчивый, спешный и не оставляющий надежды на мирное окончание вечера.

«Блядь», — подумал Тень. — «Уже и мёртвых помянуть не дадут». А вслух сказал:

— Заходите.

+3

3

У смерти глаза Лорелеи. У смерти руки Хобота. У смерти голос Деррика. 
Всю её - смерть - можно разделить на пять равных частей, а шестой не хватает, шестая колотит в дверь главы Стражей сжатым до побелевших костяшек кулаком, а хочет - ногами.
И будет права.
Если у смерти шесть частей, то Деррик - голова, Лорелея - левая рука, Хобот... ноги, руки...
Жимолость была бы чем-то очень важным в районе крестца. 

У смерти глаза Лорелеи. Она - Лорелея - рядом, уставилась в темноту немигающим взглядом, вот-вот начнет рассказывать страшную байку, и где-то на середине голос её станет звенящим от напряжения, а потом - от смеха, потому что рожи разведчиков до того серьезны, до того уморительны...
Не начнет: ей помешает булькающее черной кровью горло и неестественно вывернутая цыплячья шея. Жимолость накрывает её глаза грязной и липкой ладонью, оставляя на светлом лице разводы красного пепла. 
Испещренные синим веки поднимаются, как только Рената убирает ладонь. Ей бы чем тяжелым накрыть, да нечем. Лорелея остается в овраге приглядывать за небом.

Тварь раздувает ноздри жадно, со свистом прогоняя через них воздух. Рената старается не дышать лишний раз: от неё за версту несет потом, кровью и собственным страхом, который сочится из всех пор. 
У твари блестящая, зеркальная шкура с плотно подогнанными чешуйками; нет в этой шкуре ни прорех, ни слабых мест, а их оружие - жалкое, человеческое - бессильно лязгает о неё, отражаясь... Весь мир отражается в ней. 
Рената видит в суставчатых лапах собственный рассеченный лоб, едва торчащий из барсучьей норы. Видит отражение Аякса: высокий, грузный, он похож на выброшенного на берег кита - такой же бесполезный, расплывшийся китовьим вонючим жиром и мертвый. 
И она - будет.
Тварь раздувает ноздри...

Три удара в дверь - более чем достаточно для вежливости. 

Лорелея порядком подтухла, но Жимолость из голого упрямства, которое отчего-то считает принципом, везет её, взваленную поперек седла, в Валден, чтобы эти мрази лично увидели, чтобы лично прочувствовали... чтобы такими же, как у нее, дрожащими белыми пальцами распутывали узлы на саване, чтобы смотрели на траншеи от когтей, уходящие в мясо на добрых три дюйма. Чтобы не смели... не смели больше!..
Вечерами Жимолость не разводит больших костров и Лорелею у тепла не держит. Трупные пятна стекли вниз по телу... Рената гонит лошадь до хлопьев розовой пены на боках, потому что это невыносимо, несправедливо, неправильно.
Она поет Лорелее колыбельные по вечерам на случай, если та все-таки вздумает подняться.

Женщина налегает на тяжелую дверь и взглядом спотыкается о три стакана. Стакана три, а налито пальца на два. 
Впрочем, чего взять с человека, по вине которого это все произошло? Чего просить с него?..
Рената набирает воздуха в легкие и хрипло выдыхает.
Тварь бы не простила такого громкого выдоха. Тварь не выпускала её из барсучьей норы всю ночь, пока не нашла Сантьяго.
Сантьяго нашел смерть.

- Я искала Вас несколько часов, - сжимает-разжимает кулаки. Вытягивает голову, втягивает в плечи. - Несколько. Часов. 
Вам, засидевшимся на своем геморрое, совсем не интересно? Не интересно, как это было?
Ей, в общем-то, уже плевать на их интересы и интересы Тени в частности. Она привезла им Лорелею, куски плоти с которой слезали вместе с саваном. Она привезла им себя - живую. И этим была виновата.
Врачи не должны выходить сухими из воды.
Врачи вроде Ренаты должны мокнуть втройне.
- Ты... Вы... - Рената скрипит зубами. Рената скрипит натянутыми нервами. С неё соскоблили грязь и чужую кровь с гноем, как с корабля, вернувшегося из шторма. Ей выдали чистую одежду. Чистую совесть кто выдаст, ну, у всех обед!? 
С плохо скрываемой ненавистью оглядела она три стакана. Три. Божье число. Богу в этом кабинете делать нечего, только отворачиваться и закрывать глаза.
Этот сукин сын даже не дал указаний связаться с ней. Никаких комментариев. Ничего. Вакуум. 
Впрочем, не он один виноват.
- Если сейчас же, сию же, блять, минуту здесь не появится глава аналитики, эта ваша драгоценная Тина, мать её, как её там, я немедленно - слышишь, немедленно - выдаю подробности случившегося каждой, блять, вшивой собаке. Любому, кто захочет. Любому
Жимолость шипит, как вода на раскаленном масле, и захлопывает позади себя дверь. 
- Немедленно. Немедленно, слышишь!? Иначе вы - и ты, Тень, в частности, - годами будете отмываться. И не отмоетесь.   
Три стакана. Три чертовых стакана и навязчивое желание сделать из них одну блестящую кашицу.
Жимолость прикрывает ввалившиеся глаза, окаймленные нездоровой синевой.

Отредактировано Жимолость (2019-05-05 10:13:32)

+4

4

Ну и на что он, спрашивается, рассчитывал? На господина Глауберга с очередной порцией жалоб на зарплату архивных сотрудников? На толпу недовольных новыми булочками с кунжутом взамен старых, бескунжутных? Да уж лучше бы Глауберг, ненавистники кунжута, Ротт в окружении своего отряда и ещё половина гильдии — честное слово, с этим Тень хотя бы умел работать. С тяжёлыми, хранящими в себе только намёк на невысказанную горечь выдохами — нет. С ядовитыми плевками в никуда — нет. Не умел. За шестнадцать лет так и не научился.

Тень поморщился, неосознанно вжимаясь лопатками в спинку кресла, и закинул ноги на стол — одну за другой, показательно неторопливо. Как дерьмово воспитанный подросток, отказывающийся прибираться в комнате, потому что второй раз за неделю — это уже чересчур. Защитный жест. В глаза Жимолости Тень по-прежнему не смотрел. Только нахмурился, когда в тишине прозвучал резкий хлопок дверью.

— Тина Шейли, — прошелестел он тогда, буравя взглядом ближайший стакан. Угрозы на нём не работали последние лет двадцать — ещё с тех пор, как эта тварь оставила на шее памятную пятизубую роспись; нечего и стараться. Хотя попытка вышла неплохой. Вся она, от сбивчивой ругани и до финального «не отмоетесь». Не отмоются, ещё бы. Тень собственную морду за чужими смертями уже дюжину лет как рассмотреть не мог.

Почему бы им всем просто не оставить его в покое?

Потому что.

Несколько секунд ушли на то, чтобы избавиться от навязчивого желания захлопнуть чужой рот ближайшей тенью — вот та, от ножки кресла, вполне подошла бы, — и выставить Жимолость вон из кабинета, как нашкодившего кота. Если она и унаследовала что-нибудь от своего почтенного супруга, так это умение выводить Тень из себя за считанные секунды. Похвальный энтузиазм.

— Тина Шейли, — повторил он почти автоматически, будто какое-нибудь причудливое заклинание, избавляющее от всех проблем. А ведь и правда. — Секундочку.

Спустить ноги обратно оказалось сложнее, чем поднять их наверх; когда одна из них благополучно утянула за собой бутылку виски, стоявшую на самом краю, Тень даже не удивился. Только поморщился неприязненно в ответ на звук разбившегося стекла. Превратился, тоже, из гадкого утёнка в гадкого стервятника. Может, помнил ещё, как присобачить на место оторванный палец, а вот как присобачить на место бессильную ярость, сожаление и горечь — нет. И бутылку по кусочкам собрать тоже не мог, не то что чьё-нибудь сердце. Бесполезный кусок дерьма. Тео Нокс бы, небось, справился.

Мысль об этом — вроде острого мелового угла, царапающего доску. Тень поднял взгляд, потому что больше бежать было некуда. Тень поднял взгляд, ожидая увидеть в чужом отчаянную злобу или какое-нибудь причудливое презрение, но то, что увидел, было хуже всего. Причина, по которой он старательно избегал зеркал.

— Ты не виновата.

Слова сорвались с языка раньше, чем их получилось обдумать. Пьянь. Даже с кресла поднялся каким-то грузным, невнятным рывком — постыдился бы, честное слово. Сам вполовину труп, а всё равно ж ещё дёргается.

— В этом нет твоей вины. У тебя — ни у кого — не было права геройствовать. Не было... Выхода, в общем, не было.

Где-то на «геройствовать» треклятая мигрень снова дала о себе знать. Тень задумчиво посмотрел на расползающееся по полу пятно: скоро ковёр намертво пропахнет виски, и звать сюда Тину... Нет уж.

Тину, точно, к тому ведь всё и шло. Тина разберётся. Тина не может не разобраться.

— Пойдём. — Сморгнуть приятный туман, кое-как пригладить волосы на затылке, снова и снова задевая шрам. Не специально, конечно. — В аналитику.

Святое постоянство: Тину Шейли, в отличие от некоторых, точно не придётся искать несколько часов.

+3

5

Тина сидит за своим столом посреди пустого отдела, молча уставившись в темноту, которая сгущается за пределами кружка света от настольной лампы. В руке – зажжённая сигарета, которую она забывает курить.
Тина никогда не курит в помещении, особенно в отделе. Но не сегодня.

Когда пришла первая весть об отряде, отдел был полон людей. Она созвала собрание, сказала несколько слов о погибших, припоминая их лица, дала отгул их ближайшим друзьям и коллегам, а некоторых вдвойне загрузила работой – тех, кто по-другому не мог, кого она лучше всех понимала. Сделала все то, что обычно приходилось делать в таких случаях. Уже тогда сотрудники хмурились и сердце саднило, но такая уж у них была работа. Так?..

Сигарета роняет длинный конус пепла на какие-то документы, раcсыпанные по столy. Их Тина обычно собирает в конце рабочего дня. Но не сегодня.

Через пару часов среди начальства начали объяснять обстоятельства, показали оригинал записки - и всё внутри Шейли заледенело. Она эту записку уже видела. Ей её приносили пару недель назад – она тогда задумалась ненадолго, посмотрела на план и загруженность и посоветовала послать кого-нибудь на разведку. Просто разведку – а подкрепление всегда можно будет дослать. Сами на рожон полезли. Или как это было?..

Винг выплевывает несколько бумажек. Обычно Тина их сразу читает. Но не сегодня.

Пошли слухи, что некая Рената Фортескью, которая была в этом отряде и выжила, может достоверно рассказать о том, что случилось, и точно знает, кто во всем виноват – и весь лед в шефе Шейли превратился в камень. Так и проходила весь день, словно аршин проглотила, занимаясь вопросом о обезвреживании чудовища, обсуждая с силовиками, делая предложения разведчикам, гоняя аналитиков к ученым и архивам. Ситуация под контролем. Верно?..

На нее многие смотрели косо, и обычно Тина бы уже составляла текст извинения за что бы то ни было, с причинами, последствиями, предложениями исправлений, льгот. Но не сегодня.

Разогнала всех из отдела еще до заката вместе с косыми взглядами – легче не стало. Потому что ладно другие, а что делать с собственной совестью?
Заливать алкоголем?

Рука тянется к маленькой дверце в приставном шкафчике, когда скрипуче открывается дверь в отдел. В свете, льющемся из коридора, Шейли узнает Тень и его спутницу.
Да, эту девушку она уже откуда-то знала: ее сложно не увидеть и не запомнить, громкую и хлесткую.
А ныне и вовсе убийственную.
Рената Фортескью, значит.

Пока посетители пробираются через темный зал, заставленный рабочими столами, к горящему в самой середине огоньку лампы, шеф Шейли встает рядом со своим столом, встречая гостей. Её тянет просто опуститься на колени здесь и сейчас, и будь что будет – но вместо этого она опирается кончиками пальцев на столешницу, ища поддержки, и делает то, что должно.
- Госпожа Фортескью. Рената, - приветствует она посетительницу, как только та достигает приделов слышимости. – Примите мои соболезнования.
Слова словно тяжелые холодные камни – как те, из которых теперь состоит все тело Шейли и, кажется, ее голос. Она опускает голову, чтобы эти камни легче выкатывались:
- Мы вас подвели. Я вас подвела.

+4

6

Гадкие. Гадкие. Гадкие.
Рената борется с искушением вцепиться в эти демонстративно закинутые на стол ноги и дернуть со всей силы, так, чтобы просыпалось стекло, чтобы прах и дерьмо в голове Главы взболтались, поднимая со дна скромный осадочек разума. С рассыпанием стекла Тень справляется сам: совсем вырос. 
Рената борется с искушением вцепиться в край матовой столешницы и толкнуть её, да так, чтобы придавило, чтобы опрокинулся, чтобы засыпало всеми его чертовыми бумагами, печатями, ручками!.. 
Не виновата. Не виновата.
Рената борется с искушением зарыдать от злости: неужели он действительно думает, что все так просто, что все это исключительно ради умерщвления чувства вины?..
Она облизывает засохшие заеды на уголках губ.
Такое по-детски простое описание всего, что давит в груди (”не виновата!”), кажется святотатством. 
Дьявол кроется в деталях.
- Я знаю, - цедит. - Я не виновата. Вы виноваты. 

Слишком просто.
Где ответные обвинения, где попытки выставить за дверь, в окно, где? Где хоть что-нибудь кроме эмоциональной пустоты с алкогольными парами?.. 
Не встретив никакого сопротивления, Жимолость теряется.
Потерявшись, встает в глухую оборону - ровно до отдела аналитики.

Они все сделают понурые, сочувствующие лица, похлопают по плечу, предложат воды. Быть может, протянут сигарету, дадут прикурить. 
Выплатят пособие семьям. 
Дадут отгулы коллегам.
Скажут пару (а может, тройку) фраз, описывающих всех (и никого) в лучшем свете. Составят акт вскрытия Лорелеи. Или не составят, если им не будут удобны выводы. 

Ей что с этим делать? Что?

Всеобщая скорбь и вытянутые лица злят до дрожи, до зубовного скрежета. 
 
В черных тенях с трудом угадываются ступени в отдел аналитики. Иронично, но Ренате приходится идти за Тенью след в след, чтобы не споткнуться. 

А посреди темени, загруженной рабочими столами и бюрократическим хламом - маяк с кудрявящейся из пепельницы струйкой дыма и бесконечно усталым выражением глаз.

Посмотрела бы она в глаза Хобота: один из них как раз так и просится наружу из глазницы, выступая на добрых полтора дюйма.

- Не принимаю, - резко отвечает она, отметая этот тусклый, сдержанный тон, эти затасканные формулировки. Сыта по горло. Тина Шейли хочет задобрить её, усыпить её бдительность? Пусть ищет другую идиотку, эта идиотка хочет крови. - У меня не щенок сдох и не канарейка. 
Главе аналитиков нелегко даются слова признания: длинная ломкая шея так и гнется под тяжестью. Рената щипает себя за руку. Нельзя вставать на сторону высших. Она - мелкая сошка. Солидарность с начальством - грех и порок, достойный выбраковки. 
Выпрямляется, не знает, куда деть беспокойные руки. Поджимает губы.
- Причем тут... причем тут я, ну причем!? - руки находят приют на горле Жимолости и сжимают, сжимают, сжимают. - Ты... Вы... вы совсем кретины или притворяетесь?.. Вы правда... вы...!? - она поворачивает голову к Тени и облизывает пересохшие губы. - Мой муж... мой муж тебя десятки раз штопал-перештопал... ты забыл, что такая роскошь доступна не всем? Ты Глава, отвечай!    
Голос её опасно тих. 
Вот-вот догорит фитиль.

+3

7

Коридоры встречают их тишиной, и Тень, признаться, благодарен за то, что она выходит скорее «неловкой», нежели «траурной». Он качает в мыслях чужое обвинение, ковыряет ногтем забытую в кармане монетку и следит за Жимолостью боковым зрением, лишь бы не пропустить новый залп. Залпа не случается.

Случаются только несколько одинаково редких и одинаково знакомых лиц, одинаковыми призраками проплывающих мимо; и когда в пределах видимости наконец появляется нужная дверь, Тень не помнит ни одного из тех, кого только что встретил.

Стены отдела аналитики всегда его успокаивали — безотчётно и беспричинно, зато чертовски действенно. Но сегодня что-то не так. Тень теряется: взгляд слепо шарит по темноте, цепляется за одинокую струйку дыма, за тихий выдох, следующий за чужой репликой; но не успевает. Слишком медленно. Жимолость опережает его ровно на один удар лезвием наотмашь — по крайней мере, именно так звучат её слова.

Чтобы переключиться, Тени приходится сделать над собой усилие. Ещё одно, не последнее. Громкий, острый голос швыряет себя о высокие потолки, пружинит от темнеющего к ночи стекла окон, ещё пара мгновений — и убьётся, как эти странные насекомые, летящие на свет. Блядство.

Тень неловко вскидывает руки, хмурит брови, будто понять не может, с какой стороны подступиться и как не сделать хуже. Не навреди. Тьфу ты. Собственные ладони даже тянуться вперёд не хотят, будто Жимолость не Жимолость, а один из этих кузнечных инструментов, раскалённых докрасна — прожжёт насквозь и не поморщится. На такой случай у него, впрочем, есть пара защитных перчаток.

Слишком темно, и тени вокруг стремительно тусклеют, а сам он достаточно пьян, чтобы не справиться с управлением — но привычка, видно, берёт своё. Когда тень Жимолости поднимается с пола и скручивает её собственные руки за её собственной спиной, он выдыхает с видимым облегчением. И только затем — только после этого — позволяет себе разозлиться.

— Точно, — говорит Тень, наклонившись вперёд. — И знаешь что? Этот самый муж с удовольствием вскроет меня обратно, если ты решишь помереть здесь от внутчепе... внутрипереч... От гипоксии, короче. Не помирай от гипоксии, Фортескью. Помирать от гипоксии — та ещё дрянь.

Биологически возможная дрянь, что бы там некоторые ни говорили. Ещё пара таких подходов до множественных потерь сознания — и Жимолость обязательно справится, нужно только постараться как следует, до победного, мать его, конца; да что вообще за чертовщина?!

Тень морщится, скалится, отводит взгляд наследившим в гостиной псом. Он своей жизнью не дорожит, потому что дорожить нечем. Так может, хотя бы остальные в кои-то веки начнут печься за свои?

Но погодите-ка — что мы говорим ценным советам главы Гильдии Стражей? «Не сегодня».

Что ж.

— Тина.

Это «Тина» выходит немного более требовательным, чем нужно. «Тина, сделай что-нибудь». «Тина, я снова не знаю, как быть». «Тина, они опять». Тень знает, кого ему это напоминает, но давит мысль, давит, давит большим пальцем, как надоедливого, жирного, нахального паука. А потом смотрит на неё внимательно, впервые за вечер. И не узнаёт.

На Тине Шейли нет лица.

На Тине Шейли нет лица, а лицо Тени — видимо, из соображений мирового баланса, — смягчает свои черты, балансируя на грани между «Что происходит?» и «Всё будет хорошо». Тина Шейли... в растерянности? Это странно. Так не должно быть.

— Присядь, — роняет Тень. За коротким советом, почти врачебной рекомендацией, не следует никакого «пожалуйста», но это и не нужно. Он уверен, Тина поймёт.

«Бережно» — не про Тень. Не про следы от бритвы на подбородке, не про шершавые костяшки пальцев, не про «говорю раньше, чем успеваю подумать»; несмотря на это, он действительно старается. Даже когда оборачивается к Жимолости с этой своей кислой миной во всё лицо.

— И ты, Фортескью, — добавляет он. Второй раз подряд забытая «госпожа» — хреновый показатель. — Считайте, что у нас внеплановое чаепитие.

«...с виски в главных ролях», — хочется подытожить; но запасы кленового уже наверняка впитал любимый ковёр. Значит, обойдётся. Тени за спиной Жимолости ослабляют хватку постепенно, неторопливо — и это, чёрт возьми, жест доверия. Пусть попробует принять его за что-нибудь ещё.

Тень снова переводит взгляд на Тину и царапает ногтями внутреннюю сторону ладони:

— Ты можешь опросить Фор... госпожу Фортескью. В соответствии с протоколом. — Осечка. Он забывает сделать выдох и исправляется наскоро: — Я могу... Если хочешь.

И если он вообще вспомнит, что там по протоколу положено.

+2

8

Шейли готовится ко взрыву. Шейли готовится к крикам, к оскорблениям, к рукоприкладству даже – готовится дать убийственной Ренате возможность выместить все на ней, камне, а устав, обсудить ситуацию спокойно. Возможно, - какая все же мерзкая мысль, - Тину бы в итоге тоже слегка отпустило.

Но Фортескью не проявляет такого великодушия. Фортескью пришла сюда не облегчать свои (и Тинины, чего уж там) страдания. Голос Фортескью становится все тише и тише, а Шейли смотрит на нее пустым взглядом и не понимает, что видит. Она не понимает, когда тени хватают руки Ренаты, заставляя их ослабить хватку, когда глава Стражи склоняется к девушке, что-то шипя, когда он резко окликает Шейли по имени, - не понимает, что происходит.

А когда, выполняя приказ, опускается на свой стул и наконец осознает произошедшее, то не находит ни слов, ни эмоций, чтобы на это отреагировать – лишь камни, скопившись в горле, тяжело ложатся на язык.

Это её слова – её слова так подействовали?

Шейли накрывает пальцами рот в бессознательном жесте. На кодовое слово «чаепитие», выхватываемое из контекста почти автоматически, отзывается молчаливым, приглашающим кивком в сторону тумбочки возле стола и сигаретной пачки, предоставляя главе Стражи распоряжаться содержимым и решать за уместность.

А что тогда действия?

«Опрос» и «протокол» отзываются в каменных внутренностях тупой болью. Шейли, все еще с ладонью, запечатывающей губы, поднимает голову и встречается взглядом с Тенью.

Чем тут может помочь опрос, чем тут может помочь вообще что-либо, она не понимает.
С другой стороны, Тень с Фортескью управляется отлично: даже будучи (очевидно) нетрезвым, он в состоянии правильно считать и отреагировать на ситуацию, и держать Ренату под контролем.
А еще он врач, в конце концов, как бы давно это ни было.
Ему и флаг в руки.

Тина медленно кивает, не прерывая зрительного контакта, - он поймет, - а отвернувшись, снимает ладонь с губ только чтобы прикрыть ею глаза.

+3

9

Запах теплого виски.
Запах алкоголя до сих пор вызывает у неё отвращение и гнетущее чувство опасности: с пьяными иметь дела было себе дороже. 
Как и с вышестоящими лицами, сколь бы ни было на них шрамов. 
Вышестоящее пьяное лицо - бинго, великолепно, Жимолость выиграла хоть одну лотерею в своей жизни (главную - генетическую - продула всухую).

- Вы... ты... в своем уме!? - Жимолость (не Жимолость) отрывает пальцы от шеи, тягучим, неровным движением сводя руки за спиной; несмазанные шарниры скрипят, крутясь на несмазанной же оси. Чума на вас, господин Тень, чума и сифилис! Он что, взаправду решил, что Рената себя придушит?.. Черта с два: всех переживет. 
Он наконец-то проявляет признаки жизни: сводит брови и, кажется, злится.
Рената снова на коне: уж к чему-чему, а к раздраженным, даже гневным репликам в свой адрес она привыкла и чувствует себя как рыба в воде. 
С Тиной сложнее; Тина - изваяние из стекла и бетона. Хочется разбить и изрисовать интересными словами.
- Фитцрой!? Тебя!? Если я... - картина представляется донельзя смешной. Жимолость бы расхохоталась, если бы могла, но горло отвечает клекотом и болезненным спазмом. Человек, для которого эмоциональные привязанности давно уж венчают список атавизмов - вскроет?.. 
Ради удовольствия. Или научного интереса. Но не ради таких пустяков. Ради таких пустяков максимум перепутает левую и правую руку в следующий раз, который обязательно будет. 
Пустяк. Незаменимых нет. Родятся новые разведчики, новые анестезиологи, новые жены и новые занозы. 
Интересно, на сколько промилле тянет выдох Тени?
- Постою, - выплевывает она, вздергивая подбородок не то из детского упрямства, не то из нежелания уступать даже в таких мелочах; хватит, наплясалась! Видит Воля - Жимолость не нарушает прямых приказов. Не нарушала.
Пока приказ не убил пятерых. 
А те, кто этот приказ подписали твердой рукой - сидят в тепле и строят грустные лица.
Человеческий фактор, право на ошибку, - наверняка скажут они, и тогда Жимолость собственноручно...

Очень удачно, что руки теперь свободны. Очень удачно. 

...власть имущие на ошибку права не имеют как минимум потому, что у их ошибок есть имена, лица и записи в некрологах.

Жимолость скрещивает руки на груди, чтобы унять мерзкую холодную дрожь.
- Опросить? - Рената фыркает, провожая взглядом кивок Тины. Что там, в тумбочке? Еще пара безумных приказов? Опросить.
Еще пару секунд она хватает ртом воздух, как выброшенная на берег рыба.   
Все, что она им расскажет - пустяк. Все, что она им расскажет, будет не красочнее той чертовой записки. Ответят - чушь. Скажут - и это всё?
Жимолость проглатывает ком в горле. Неприятно щиплет в носу. В глазах. 
Всё - пустяк. Пустяк. Пустяк.   
- Я не буду говорить. Нет, - в любое другое время любой другой знакомый Жимолости многое бы отдал за эту фразу. Сейчас она поджимает дрожащие губы, стараясь придать голосу жесткость. - Ни слова, пока на этом долбаном столе не будет двух подписанных приказов. 
Рената бросает долгий взгляд на Шейли, которая, кажется, готова сползти под стол.
- Об увольнении. Меня и её, - она кивает на Тину. - Чертова дура. Чертова... чертова... 
Кажется, скрежет резко стиснутых зубов слышен на весь отдел.

+3

10

Тина прикрывает ладонью глаза и, кажется, мир вокруг останавливается, погрузившись в молчание: Фортескью притихает. Нехорошо так притихает, как это происходит, когда…
— Я не буду говорить, — а, ну вот, пожалуйста. Последующие слова уже ультиматумы, мишура и детали. Тина выпрямляется, словно кто-то отпускает пружину, и сцепляет пальцы обоих рук в замок, чувствуя, как подо льдом и камнем с ворчанием начинает что-то ворочаться, разогреваясь.

Она не хотела давать Ренате отпор, жалея её и зная, что её страдания так же лежат на совести Тины. Её и не возмущало то, что она должна была уволиться – она уже и сама раздумывала об этом. Проблема была в том, что увольнение стало бы самым простым выходом из ситуации. Простым и вредящим, и это необходимо было объяснить.

— Нецелесообразно, – медленно и четко произносит Тина. – Ваши показания в качестве действующего стража в данной ситуации имеют большую силу, чем ваши показания в роли обычной гражданки, – Шейли слегка прикрывает глаза. – Я, как глава отдела, могу принять стражнические показания и мгновенно переправить их отрядам, которые собираются прямо сейчас, чтобы на рассвете отправиться на место происшествия. Дополнительные сведения, полученные от Вас, могут спасти их жизни.

Она кладет сцепленные пальцы на стол. Пальцы пульсируют теплом.

— Будучи уволенной прямо сейчас, я буду обязана немедленно покинуть помещение. Более того, это дискредитирует все мои действия в условиях чрезвычайной ситуации, совершенные до сего момента. Это значит, отряды будут отозваны до тех пор, пока все принятые мной решения не перепроверят. Это значит, что монстр, скорее всего, успеет проголодаться и снова выйдет на охоту. Это значит, что следующие смерти будут не на моей совести, а на Вашей.

Она медленно встает со стула, становясь с Жимолостью на один уровень, чувствуя, как жар распространяется по всему телу, колотясь о каменные кости, но каким-то чудом сохраняет ровный тон.

—Хотите для меня наказания – отправьте в ту деревню со следующим отрядом, а то и одну; увольте меня, когда все закончится, – она склоняется через стол навстречу Фортескью, опираясь руками на стол, – но не смейте саботировать целую операцию.

+2

11

Он говорит: «Присядь», и получает в ответ: «Постою». А потом ещё спрашивают, чем это ему должность главы целой гильдии не угодила. Тьфу ты.

Беккет уверяет: слишком мягкий. Плюшевый повелитель ужаса. Беккет ворчит: «Нечего с ними сюсюкаться, отдал приказ — и пускай себе выполняют. А недовольных сразу вон выставляй; не помнишь, что ли, как при Тиамат было?» Да только в том и дело: Тень помнит, даже слишком хорошо. Воротник рубашки наждачно царапает шрам. Тень опускает взгляд, и это — внеплановая минута молчания; перед глазами Жимолость по-прежнему сжимает горло собственными пальцами.

А потом она говорит.

И Тень вспоминает, что солнце уже опустилось за горизонт, а его микстура осталась в кабинете. Вспоминает, потому что желание размозжить чью-нибудь голову о стол, взрезать язык ножом для конвертов, изогнуть пальцы в какую-нибудь неевклидовую фигуру, докопаться до солнечного сплетения собственными руками, и рвать, рвать, пока ничего не останется — всё это точно нельзя назвать нормальным. По крайней мере для плюшевого повелителя ужаса.

Тина успевает раньше.

Под звук её голоса — правильного, привычного — Тень успокаивается. Чувствует, как приходят в норму, держась за руки, пульс и сердцебиение. Размеренный голос Тины Шейли, несущий какую-то предельно разумную чепуху, — всё равно что колыбельная; и да, Тень с удовольствием уснул бы сейчас, свернувшись в клубок из собственных нервов где-нибудь в углу отдела, вместо того чтобы разбираться с происходящим. Но это, пожалуй, тоже не будет слишком целесообразным. «Целесообразным». Слово-то какое. Кажется, он даже слегка протрезвел.

Он скользит в сторону — не столько тенью, сколько невнятным, несуразным призраком Тины Шейли. Расставленные вдоль полки чашки смотрят на него со свойственным им скептицизмом; Тень сконфуженно отводит взгляд и мигом отказывается от идеи. А вот пачку сигарет взвешивает в ладони бережно, как подношение каким-нибудь богам подревнее.

— Ничего не хочу сказать, — разгибается Тень, — но выбирать наказания — это вроде как моя прямая обязанность. Ага? Хорошо? Замечательно. Так что я приговариваю Тину Шейли к лишению свободы на срок от одной до трёх сигарет.

Он шлёпает пачкой о стол напротив Тины и вытягивает одну, для себя. А потом, подумав, добавляет к ней вторую.

— Тебя тоже, Фортескью, — фырчит он глухо, протягивая сигарету в раскрытой ладони. — За мятеж на рабочем месте.

Классический расклад с хорошим и плохим копом превращается в расклад с двумя полудохлыми копами и одной Жимолостью, явно не планирующей помогать следствию. Тень позволяет себе короткий вздох.

— Тину ты слышала, — говорит он. — Выкладывай.

+2

12

Ощущение опасности - неизвестной, смертоносной, - наваливается на плечи, пригибает к земле. Она оглядывает остальных, почти невидимых в сумеречной листве: все, как один, пружинисто согнулись; все, как один, ступают осторожно, выдыхают бесшумно и напряженно вглядываются в туман у мелководной реки.
Молочный туман клубится, в нем тускло блестит чешуя. 
Все, как один, уверены, что это - случайный блеск рыбины, игра света на волнах.
Все, как один...

Костяшки Жимолости белеют, сжимаясь.
Давай, тощая ты сука, наклонись еще, давай, сильнее покажи пропасть между человеком маленьким и человеком разумным_не_то_что_вы; давай! нависай над столом - тут как раз стоит тяжелая пепельница, и, черт возьми, в противостоянии пепельницы и челюсти Тины Жимолость поставит на пепельницу.
- “Нецелесообразно”, - быстро и намеренно картавя передразнивает Рената, краем глаза наблюдая за Тенью. Не стоит забывать, что их - двое, а она - одна.
Впрочем, ей не привыкать.
- Серьезно?.. Ты серьезно? - рот Жимолости перекашивается не то в натянутой улыбке, не то в гримасе отвращения. - А ты с ней согласен, да?.. Вы чертовы бюрократы. Вы ничему не учитесь. Ничему. 

Молочный туман обрастает острыми углами и мелко дрожит, покачиваясь у воды.

- Вы уже проигнорировали письмо “обычного гражданина”, и к чему это привело, а?.. Вы проигнорировали, и ошиблись, ошиблись!!! А теперь говорите мне, что сделаете это снова, что снова наплюете на “обычную гражданку”, что вам нужны показания стража... вы нихрена ничему не учитесь, ну конечно, зачем, вы же оба здесь и живы, мы все здесь и живы, это ОНИ - там... 
Жимолость режет наживую, бьет наотмашь, потому что они этого заслужили. 
Все они, все трое. 
А тон Шейли - спокойный, размеренный, - усиливает чувство вины многократно, потому что она, дрянь, может держать себя в руках, и голос её не дрожит, и всё, что она говорит - выворачивает суставы до хруста, выкручивает запястья за спиной почище Тени. 
Так выкручивает полиция на вокзале, поймав за очередным... очередным... 
- Я ничего не сабо... 
Вложили ей в руки револьвер и говорят: стреляй. Хочешь - пойдет одна. 
Жимолость скажет хочу - и её решение навылет пробьет тощую грудь главы аналитики. 
Осталось спустить курок. 

Рената резко становится маленькой и уставшей. Опускаются плечи. Опускаются руки.   

Она оглядывается: остальные рассредоточились, обступая тварь полукругом. Ветер в их сторону, а значит, не почует. 
Туман вздрагивает снова; на песке остаются длинные борозды когтей. Деррик поднимает руку, призывая остановиться.
Тварь поднимает голову на мощной короткой шее. На таком расстоянии Рената видит маленькие, красные от полопавшихся капилляров глаза. 
На мгновение ей кажется, что тварь видит её глаза тоже.

Жимолость берет с протянутой ладони сигарету. Бумага тотчас становится влажной там, где её касаются пальцы. Влажной и липкой. 
Огнем, конечно, не угощают.
Огонь, дыбу, побиение камнями и повешение - это на десерт; это когда узнают, что к чему.
Это когда расскажет.

Деррика почти не видно, почти ничего не видно, но Рената понимает его жесты просто потому, что знает наперед его решения. 
Короткий взмах пальцев, сжимающихся в кулак - назад, уходим, хватит.
Они уходят осторожно, по своим же следам.

Рената сминает сигарету в дрожащей ладони, но уже не из упрямства. 

Хруст трухлявой ветки под её ногой звучит как выстрел: резкий, сухой, неуместно громкий в сумерках.
Сантьяго шипит и отталкивает её в сторону, в страшный лес, где все как один - мертвы будут, а она...

Ей тепло. Она жива.

Жимолость наконец-то падает на стул, наконец-то замолкает, наконец-то слушает. Покрывается пунцовыми пятнами и беззвучно рыдает, размазывая по лицу слезы. Рыдает совершенно не кинематографично, всхлипывая отекшим горлом, капая отекшим носом.

Слезы не приносят облегчения. 
Ничего не приносит облегчения. 

Исповедь?.. Ни за что.

Рената поджимает ноги и с остервенением впивается в лицо ногтями; цепляет волосы, и их рвет тоже.

+2

13

Фортескью сопротивляется - бросается словами, переходит на личности, обвиняет в безразличии, в бюрократизме, в беззубости... С каждым её словом жар становится всё ярче, а камни все тяжелее, и Тине приходится сменить позу, повести плечами, ибо сведённые напряжением мышцы спины начинают дрожать. Сперва незаметно, но Шейли знает себя достаточно хорошо: через несколько минут её начнет трясти.
К счастью, перед ней хлопается пачка сигарет - словно спасательный круг перед утопающим. Кратко кинув Тени взгляд, выражающий бесконечную благодарность, Тина достаёт из кармана коробок спичек, зажимает сигарету в губах и пытается её зажечь.
Руки, к её неудовольствию, у Шейли дрожат едва ли меньше, чем у Фортескью, и Тина не успевает прикурить и передать спички дальше прежде, чем Рената разрушает всякую надежду на паузу и оседает на стул.

Шейли смотрит на нее секунду, две, а потом опускает взгляд. Спичка загорается, сигарета поджигается, - первая затяжка комом встаёт в горле, но Тине всё равно. На мгновение ей окончательно всё становится равно, и крупная дрожь перехватывает было контроль над телом - но тут в дело вступает никотин, вторая, третья затяжка, и Шейли чувствует, как судорога отступает. Она вновь опускается на свой стул.

Через минуту Тина снова находит взгляд Тени, указывает глазами на свой винг и на Фортескью, не спрашивая, но предупреждая, ибо уже держит в свободной от сигареты руке перьевую ручку, примериваясь к первому попавшемуся клочку бумаги. Коленка её где-то под столом, кажется, отплясывает джаз, но это уже под столом, это уже неважно.
Строчки ложатся ровно, и Шейли спрашивает себя, должна ли предупредить Ренату, но на языке вновь лежит камень. Разницы в том, скажет она что-либо или нет, никакой не будет, так что легче просто молча пригласить кого-нибудь, кто эту женщину терпеть обязан и, возможно, разработал для её успокоения какие-либо методики.
В общем, адекватного Фортескью.

Господин Фортескью!
Прошу вас незамедлительно прибыть в Гильдию Стражей, аналитический отдел. Ваша супруга нуждается в вашей помощи.
Тина Шейли

Она скармливает бумажку своему вингу и глубоко затягивается, позволяя себе слегка откинуться на спинку стула. Приобнимает себя за плечи одной рукой, пытаясь сгладить остатки дрожи. Больше она сделать ничего не сможет. Ну не знает она, как обходиться с людьми в таком состоянии.
Не умеешь - не берись.

+2

14

Ну кто же так расходует курево.

Тень вздыхает, забывая про спички, и прячет свою сигарету в карман. По-хорошему, следовало бы вернуть её Тине, но кто сейчас на такую мелочь внимание обратит, правда? А ему, глядишь, через недельку пригодится.

Итак.

Жимолость роняет себя на стул — ну спасибо, и года не прошло! Жимолость молчит — что ж, это определённо плохой знак. А когда Жимолость всхлипывает беззвучно первый раз, Тень теряется окончательно. Тина, кажется, тоже не знает, как быть: курит нервно, снова устраиваясь за столом, и...

Ну нет. Не-ет.

Тень знает её достаточно хорошо, чтобы понимать без слов, но впервые в жизни надеется на то, что понял неправильно. Серьёзно, Тина Шейли? Им не нужна помощь. В отделе аналитики, чёрт возьми, двое — трое! — взрослых, самостоятельных и здравомыслящих людей. Этого вполне достаточно, чтобы справиться с ситуацией.

Он сам не замечает, как опирается руками о спинку стула, на котором рыдает Жимолость, и всё ещё неотрывно смотрит на Тину. Какой сигнал ей послать, чтобы она оторвала уже свою ручку от бумаги и посмотрела туда, куда надо, а? Тина. Эй. Ти-на. Тина Шейли. Шеф. Многоуважаемая коллега. Ну нормально же общались.

Тень встряхивает головой и закатывает глаза — разве что голову не запрокидывает в мученическом стоне. Самоуправство! Это Великолепное Стратегическое Решение ещё войдёт в анналы истории как очередное свидетельство его единоличной некомпетентности; и кто, спрашивается, будет в этом виноват?

Ответить на этот вопрос Тени не позволяет очередной всхлип снизу. Он опускает взгляд и сжимает челюсти в нервной злобе.

Блядь. Снова за своё.

Ему ли не знать: чтобы убивать себя, совсем необязательно держать у виска заряженный револьвер.

Тень даже не раздумывает — просто склоняется и ловит чужие ладони своими; не тянет прочь — только накрывает поверх, в какой-то косолапой пародии на нормальное человеческое объятие. Всё будет хорошо. Пускай себе злится, пускай ненавидит — действительно, лучше уж сбросить с плеч вовне, чем цедить — каплю за каплей — вовнутрь.

Взгляд, до этого смотревший куда-то в затылок Жимолости, спрыгивает обратно на Тину. Тень хмурит брови так старательно, как только может: мне сто с лишним лет, Тина Шейли, и я способен справиться с одной несчастной девчонкой, так что не могла бы ты...

Не могла. Не обнаружив злосчастной бумажки на чужом столе, взгляд мрачнеет ещё на пару тонов — теперь им можно пугать не только младенцев, но и вполне себе сознательных первоклассников.

День становится всё краше и краше.

Может, он ещё успеет слизать виски с ковра?..

+2

15

Он спускает рукава. Пальцы исколоты режущими иглами и воспалены, шаги торопливы, взъерошенные волосы спадают на правое ухо и неприятно его щекочут. Ботинки от быстрого перебирания ногами звонко шлепают. Теряет лицо.

Он засучивает рукава. За бесконечными поворотами в одной из комнат прячется половина человека, которую он называет своей женой. Идти долго, и задерживать пытаются, да не тут-то было — лучше всего на свете он умеет рявкать «Не сейчас!».

Он спускает рукава и выдыхает, вынужденно останавливаясь перед решеткой. Он обожает правила, но в любой другой точке сюжета. За окном ругаются синицы, что перья сыпятся; по правую руку охранник пытается достать кусочки лосося, застрявшего между зубов; на нижнем этаже что-то звонко бухает, хотя в первую секунду Фитцрою кажется, что это там, за дверью. Много ли Жимолости нужно, чтобы эту башню выбросить в стратосферу?

Он закатывает один рукав. Дверь отворяется.

- На каком основании допрос не протоколируется? - он говорит сходу, тихо и немного нервно; чемоданчик ложится на ближайшую горизонтальную поверхность, в пальцы ныряет флакон, пузырьки поднимают осадок.

- Соберись, - он бросает слово в пустоту и приближается к жене. На той лица нет, на нем — тоже; двое других что две смерти над ней нависли. Фитцрой — он третья. Ладонь — под затылок, в волосы, и флакон к губам. - Пей. Пей, я сказал.

Щепотка магии, чтобы буквально одна секунда, и Жимолость снова обрела возможность слышать. А пока глухая:

- Я требую стереть ей память. После.

Фортескью порода злая. Отчаянная.

Фитцрой смотрит на Жимолость, ожидая, что она начнет пускать пузыри или упадет под ноги. Она — как сосредоточение борьбы, ее концентрация, и сражаться будет до конца. С ними. С собой. С той тварью, которую не сможет победить — пока другие мертвы. Фитцрой даже имен не помнит, и хоть сейчас все назови — не запомнит. Он муж, а еще он — врач, и по необходимости ударит что скальпелем, что гатонином.

Она под его скупым прикосновением, а взгляд его, суровый — на двух остальных.

- Что происходит? По-очереди, и без ужимок. У меня нет времени нянчиться с вами, - Фитцрой плюется, а сам собран и напряжен. Приехал бы Деррик вместо Жимолости, одни боги знают...

+3

16

Милый мой милый
легочно-червивый
конь черногривый

Соберись.
Собраться во что, собраться куда? В отпуск, в тетраэдр, в одну большую Жимолость - из тысячи маленьких, катящихся по щекам, висящих на кончике носа, капающих с подбородка? Боже.

Бледно-зеленые обои вздуваются пузырями и отстают от стен; метро уже закрыто, мама в ночную. Жизнь её легко подвести под теорию ложек (под монастырь и того легче): половину ложек Рената тратит на то, чтобы спустить ноги с постели, вторую - на то, чтобы варить.

У тишины нет шансов, если в этой тишине - Рената: не проронив ни слова, она умудряется заполнять её сдавленными всхлипами, вздохами... всё становится громким в этой тишине - и скрип пера по бумаге сродни визгу мела по доске, и шаги Тени что канонада, а ведь должен быть тих Глава
тише воды, ниже сорной травы, что прорастет сквозь побелевшие от ветра ребра тех, у кого и могильного холма не будет. Должен быть тише и ниже под гнетом вины - пусть заберет её всю, он старше, он сильнее, он лучше, он знает, что с этим делать.

Не будет. 
Ни холма, ни чудесного избавления. 

Хочется обратно; там, среди пахнущих кошачьей мочой многоэтажек, по её вине никто не умирал, никто её не спасал и никто на неё не надеялся. Там было ощущение медленного, занудно долгого самоубийства.

самоубийства. Почти осознанного, никому не вредящего, слегка мучительного, но не страшного. Страшно взрослеть, закончить школу и узнать, что умираешь из-за родинки на спине; а это - не страшно. 

А может... 

У неё заложило нос, заложило уши, но этот шлейф запахов и звуков Жимолость узнает безошибочно: антисептики, ровные, быстрые шаги, щелчок чемоданчика, и цокот стрелки наручных часов близко-близко. Уберите уже чертовы руки от её лица, слишком много рук!.. У Тени, кажется, их семь, у мужа её - и того больше. На мгновение Ренате кажется, что ”соберись” было обращено не к ней, а к... 

Нет, пустое: Фитцрой не может быть несобранным, он - механизм цельный, идеально отлаженный, с хорошо смазанными шарнирами и плавным ходом секундной стрелки. 

А потом она видит его враз осунувшееся лицо и играющие желваки, и пьет, что велено, и пропускает мимо ушей царапающее ”допрос” (её допрашивают? уже? почему никто не предупредил? откуда они знают? линчевание - это больно?). Перехватывает флакон и, шмыгнув заложенным носом, пьет приторную гадость, оставляющую мерзкую пленку на губах. 

Узнаваемый флакон.

Неузнаваемое выражение лица. Странное и страшное. Если Рената - лоботомия, то Фитцрой - медленная, долгая, методичная трепанация черепа затупленной чайной ложкой, потому что так правильно. Она перехватывает ладонь Фитцроя; какая ирония! хирурги берегут свои руки как зеницу ока, а под белыми перчатками - потрескавшаяся от спирта кожа, слезающая чулком, и изрезанные шовными нитками пальцы. 

Появление Фитцроя отвлекает Ренату и от чертовой бюрократки, и от её союзника. Хочется верить, что операционную он покинул по своему хотению, но слух помнит скрип пера по бумаге; и этот же слух на мгновение мутнеет, идет рябью белого шума...
- Ч т о? - кажется, она сжимает ладонь Фитцроя сильнее, чем нужно, но все еще помнит, что руки повредить никак нельзя: эти руки полезнее, чем Тина, Тень и Жимолость вместе взятые. Особенно теперь. Щелкает сустав - кажется, Ренаты. - Что?.. 
Она моргает, фокусируя зрение. Губы немеют, а мышцы наливаются тяжестью, вспомнив усталость (измотанность?) прошедших дней. Ночей. Переходов. Перебегов. Перегибов. Перепрыгов. Перелесков. Перевалов. Пере... пере... 
- Что ты тре-тре-требуешь?.. - ей, кажется, послышалось. Голос еще задыхающийся, севший, но уже без всхлипов. Резко не осталось внутри воды, а резервуар слез иссяк.
Осталась тревога, вспыхивающая то тут, то там глазами баскервильского чудовища.

Что будет, когда они - Тень, Тина, Фитцрой, все - узнают?
Что будет, когда узнают родственники погибших? Что они сделают? Что они сделают с ней, когда узнают?
А они узнают, потому что Жимолость расскажет. Не может не рассказать. Потому что иначе это задушит во сне, и даже Фитцрою с этим не совладать. 

- Это допрос?.. - Жимолость выдыхает очень устало и очень обреченно. Не отпускает руки мужа и смотрит куда-то перед собой рассеянным взглядом из-под полуприкрытых век. 
Какое занудное самоубийство.

+2

17

Когда винг кратко дребезжит крышечкой, подтверждая, что послание было доставлено владельцу, Тина уже давит фильтр от первой сигареты в пепельнице, потирает шею и прислушивается ко всхлипам Ренаты, игнорируя взгляд начальника.
Ей и не надо на него смотреть, чтобы почувствовать его недовольство. В конце концов, возмущение повелителя ужаса – это что-то, что нельзя проигнорировать, даже спрятавшись в смежной комнате, особенно когда оно направлено исключительно на тебя.
Тина чувствует, как воздух вокруг нее сгущается и тяжелеет, и, наконец собравшись с силами, открыто глядит на Тень.
Тот хмурится, но Тина в ответ поднимает бровь.
Брейк, вторая сигарета.

Шейли прикуривает третью, когда в отдел входит Фитцрой: сходу по делу, без вступлений и возмущений, тихо и конкретно. Шейли выпрямляется. Она знает эту манеру, она сама её использует, и рядом с (само)убийственной Жимолостью, рядом с сумрачным Тенью, именно при Фитцрое ей становится не по себе.

- Допрос не ведется, вот и без протокола, - её тянет закрыться сигаретой, спрятаться за дымом, но она бросает бычок в пепельницу. Перекур закончен. – Госпожа Фортескью пришла сюда добровольно, чтобы потребовать моего увольнения. Мы сделали встречное предложение: взять показания у госпожи Фортескью, чтобы собрать ценные сведения и передать их собирающимся в деревню отрядам. Мной было также объяснено, что в нынешних условиях мое увольнение лишь отложит текущую операцию по ликвидации монстра и усугубит положение. После этого состояние госпожи Фортескью резко ухудшилось, и я посчитала нужным вызвать сюда вас.

Она бросает взгляд на Тень. Ей бы сейчас сказать, что дача показаний, конечно же, должна быть сугубо добровольной и Фортескью могут покинуть помещение хоть прямо сейчас, но… Тень хотел провести опрос. Ему и решать, отпускать Ренату или попробовать вытянуть из нее информацию.
В конце концов, в соображениях о средствах у них могут быть разногласия, но о целях она с ним спорить не станет.

Отредактировано Тина Шейли (2019-05-16 17:00:55)

+2

18

На этих двоих — на сдавленных чувством вины, изнутри выжженных, на серых людей — Жимолости хватало вполне. Теперь баланс рушится. Тень хватает хлипкое уравнение за хвост, сматывает в узел — удавку — и сжимает в кулаке. Полумесяцами ногтей — в ладонь, когда всхрипывает визгливо входная дверь.

Что там было, про удавку-то? Требовательным голосом сводит виски; и когда Тина выпрямляет спину навстречу Фитцрою, Тень — отворачивается, сутулится, снова пытаясь уравновесить чашу весов. Бессознательно и бессмысленно. Не нужно было его сюда приводить.

Он предоставляет слово Тине, даже делает какой-то невнятный жест рукой, который она, разумеется, тотчас переводит на им двоим ясный язык. Жест означает: «Делайте, что дóлжно». Складка меж бровями: «Если понадоблюсь, ищите во-он в том углу». Наклон головы. Вдох. Выгнувшийся по-змеиному позвоночник. «Но лучше не ищите».

Тина чеканит слово за словом, умело, металлично. Тень кивает; каждая чужая реплика — один его новый шаг прочь. Он перебирает содержимое старенького фитологического справочника, вызубренного наизусть, и запинается где-то на Lonicera, когда слышит это ровное, бескомпромиссное «требую».

Требуешь, значит?

— Нет, — режет Тень в ту же секунду. Одним выстрелом — и приветствие, и долгожданный отчёт («По очереди!»; выродок). Потому что именно эта идея приходила ему в голову уже трижды за вечер, именно с этой идеей он примирился пару минут назад, и именно эта идея, выкатившись изо рта Фитцроя Фортескью, становится отвратительной. Теперь ей можно травить людей — или, по крайней мере, только одного. Одного человека.

Чтобы защитить её, недостаточно глотка этого терпкого забвенческого дерьма; уж тебе ли не знать, умник. Нет никакого лекарства от смерти, особенно от чужой.

Это всё потому, подсказывает ему голос, что нет и самой смерти.

Прочь пошёл, отвечает ему Тень, потому что голову опять кружит этой мерзкой, тяжёлой, трезвой ночью. Все пошли прочь.

Вслух он этого, кажется, не говорит.

Когда Тень оборачивается, то фыркает глухо. Тина в форме вопросительного знака. Жимолость где-то в себе, или, может, наоборот. И этот. Предательское чернильное пятно поверх кривенько набросанного портрета, подписанного парой согласных: «Т» и «Н». Новое имя выдумал. Сам ономатет во плоти или просто какой-нибудь блядский крестник — неважно.

Ненависти во всём этом, впрочем, нет. «Ненавидеть» — слишком громкое, слишком затянутое слово; Тени достаточно видеть Фитцроя без всяких «нена», чтобы морщиться, хмуриться и стареть ещё на год-полтора с каждой новой минутой.

Ему хочет сказать: «Забирай жену и проваливай к херам из моей гильдии». Вместо этого (виски, должно быть) он хмыкает, задумывается, ступает ближе и говорит:

— Ты всегда был таким длинным?

И ещё:

— Спасибо.

Это будничное, никому не сдавшееся «спасибо» родом из продуктовой лавки — точнее, Тень очень старается, чтобы оно вышло таким. Нет, серьёзно, сколько в нём, метра два? Шпала.

Он отступает, чтобы сделать чай и отправить пару вингов. Тина получает свой «это-не-мне-решать»-взгляд, и Тень вздыхает, пытаясь сосредоточиться. Полтора, блядь, землекопа. Кто там следующий на очереди порыдать в жилетку и посжимать себя за горло? И допрос заодно провести.

— Я напишу Оливиоли, остальное — её задача.

Винг смыкает свою клыкастую челюсть прямо на указательном пальце. Кровь размывает чернила. Тень рычит.

+2


Вы здесь » Dark Tale » Личные главы » [17.09 СВ] Смерти нет