Многие знали её, в славе - сила её; твари, монстры, чумные псы да крысы сбегались к ней со всех углов, со всех эшафотов, ища защиты и крова - не он первый, не он последний узнает её в лицо. Вот только это лицо она показывать не готова.
(c) Жимолость

Тень смеётся глухо, отчаянно, стуча зубами о зубы и впиваясь лопатками в целое ещё стекло. Их не двое здесь — трое. Primum non nocere тебе в глотку, кровожадный кусок дерьма. Возьми себя в руки, дыши, дыши, дыши, говорю. Ты живой, а она — мёртвая, мертвее всех, и нет её здесь, и быть не может.
(c) Тень

Не дошел бы он до дому. И до Фитцроя бы не дошел. Никуда бы он не дошел; расправил бы черные крылья, разбросал бы черные перья, разметал бы черные клочки да по черным закоулочкам - и остался бы в черном пакете, получив в белый лоб черную пулю.
(c) Жимолость

Нет, господин Доджсон, ничего, всё в порядке, спасибо за беспокойство, и вам тоже самых мирных снов. Кошмарных снов о ваших мёртвых, скрежещущих зубами у порога дочерях, господин Доджсон. Нет, вам, должно быть, послышалось. Рад был увидеться. Очень, очень рад.
(c) Тень

Люди с дырявыми мозгами щемятся в переулки и помойки, захлопывают створки, щёлкают замками, как собачьими челюстями; Предместье хохочет утробно, слышно только детям, как она ловко подменяет улицы, личности, реальность.
(c) Ярогора

— Отпусти, — шипит он с голодной улыбкой и знает: выдрать из деревянных внутренностей стула его дрянную спинку так же просто, как очистить от лишних костей да мяса чужой хребет. Непропорционально, неправильно длинный.
(c) Тень

Когда они вырезали целые селения язычников, никакой полк не соглашался ночевать вблизи: все чаянно верили, что после смерти люди, отказавшиеся от Бога, ходят демонами несколько ночей, и шепчут. Шепчут. Сжимают руками головы живых и давят, могут так до самой церкви висеть «терновым венцом». С язычниками всегда ходит что-то ещё.
(c) Ярогора

Больничный запах увивался за ним, словно пёс, разнося характерный аромат лекарственных настоек пустыми коридорами Башни.
(c) Артур Райнер

Говорят, что этих ненастоящих звёзд столько же, сколько холдов есть в мире. Банально, но кто знает, а ну как правда? Во время любых катаклизмов, говорят, звёзд и вправду становится меньше. Она, по счастью, не застала...
(c) Лидия

Шейли выскочила наружу первой, через черный вход, решив не признаваться себе, что она только что начала и выиграла у Лидии гонку "кто доберется до улики первой".
(c) Тина Шейли

Вилкой с изогнутыми зубьями Лира царапает на сколотой грани стола созвездие; ее брови чуть сведены вместе, выражая то ли крайнюю степень сосредоточения, то ли просто желание немного подумать.
(c) Лира

Она ведь тоже убивала. Не мечом. С любовью, по-матерински, по-сестрински мягко - "я помогу", "я разберусь". "Я знаю, где-то есть из этого выход, потерпи еще разок, станет легче".
(c) Софья Раневская

...Всё было бы проще, если бы такие бланки можно было печатать на двух разных листах, но закон есть закон, и Хцио следовал его букве безукоризненно. И с небольшим удовольствием.
(с) Хциоулквоигмнзхах

Дыхание монстра позади говорило о том, что некоторые блага человеческой жизни (вроде зубного порошка или, на худой конец, зубочисток) до низших форм будут идти еще очень, очень, очень долго.
(c) Жимолость

Она ведь этого хотела. Искала. Ждала. Чтобы в мире появилось хоть что-то, способное её сломать. Сломать, чтобы выпустить на свободу. Но что теперь, Ярогора? То, что должно было тебя сломать — сломало. Но оказалось, что освобождать некого.
(c) Ярогора

Ешь меня, отрывай еще и еще — и служи до последней капли кипучей крови, пачкай руки грехом убийства, разврата, алчности. Чужие руки, чужой грех. Руки Яги чисты, белы и пахнут молоком и хлебом.
(c) Жимолость

Спонтанный крик или дёрнувшаяся рука может произойти в любой момент и сломать всё, что готовили несколькими днями. Поэтому они пьют. Много. Хорошо. И жуют опустелую траву.
(c) Ярогора

И Валденская Католическая ей, конечно, чужая. Не Исаакиевский, и даже не Лютеранская на Невском - скорее реплика настоящей церкви, последняя, отчаянная попытка зацепиться за начитанное в реальности писание. Ждать и верить в Христа там, где его очевидно нет - глупость. Так посмеиваются над верующими в Башне, и Раневская только смущенно улыбается - "глупость, верно", и ей совсем не хочется спорить.
(c) Софья Раневская

Интересно, а подпадают ли сказочные вампиры под понятие "нежить"? Чтоб нет-нет да и сказать Джо так лениво — "Изыди!", и тот, захлопав перепончатыми крыльями, с воплями уносится в адские кущи...
(c) Артано

Крапинка ответственно понюхал буклетик. И так же ответственно отложил в сторонку, больше интересуясь своим новым снаряжением. В конце концов настоящим героям не нужны никакие инструкции, тем более если эти инструкции такие непонятные.
(c) Крапинка

Читал утренние письма дома, в тайне от коллег, и только после этого покидал жилище — такова стратегия выживания управленца высшего звена. Да и молиться на рабочем месте неудобно.
(c) Тайб

Такое по-детски простое описание всего, что давит в груди (”не виновата!”), кажется святотатством. Дьявол кроется в деталях.
(c) Жимолость

— Извините, миледи, что не в яблоках, — язвит Ярогора в ответ, — но ты это сожрёшь, — заканчивает разговор.
(c) Ярогора

Её тянет просто опуститься на колени здесь и сейчас, и будь что будет – но вместо этого она опирается кончиками пальцев на столешницу, ища поддержки, и делает то, что должно.
(c) Тина Шейли

Назад дороги больше не было. Он сбежал от себя в Сказку. Теперь будет бежать от себя к Смерти. Дальше бежать некуда.
(c) Артано

Так, у тебя восемнадцать бойцов. Выдели мне четверых, кто имеет хоть какой-то опыт боевых действий. Которые не побегут при виде волка и не спутают рожу чудовища с моей.
(c) Гиль-Камиль-Каар

Сказки есть сказки, и неважно, сколько в них правды – однажды разумные существа берут какой-то факт, навешивают на него мишуру и вуаля! Готовая сказка на блюдечке.
(c) Гиль-Камиль-Каар

Есть такая вещь — красота. И если бы Гекльберри попросили придать этому понятию какой-нибудь приятный визуальный образ, ещё вчера он бы назвал Синтию с обложки Стальных Монстров июля 1998 года.
(c) Гекльберри

Март был Петербуржский, с давящим, низким серым небом, снег таял коричневыми разводами слякоти. А год назад на ветках уже цвели почки; Сказка непредсказуема.
(c) Софья Раневская

Поэтому он решил заявиться к звездочету в гости, - нет, не так как он обычно "ходил в гости", - а вполне официально и миролюбиво. Через дверь.
(c) Каминари

- Помимо гаданий и предсказаний судьбы, я также могу заглядывать в прошлое, относительно недалекое, и видеть те события, при которых присутствовал… кхм… этот ботинок, - гадалка жестом указала на изделие из коровьей или не очень кожи.
(c) Аншара

Это же подумать только, в Сказке живет белый пушистый пес размером с некоторые домишки, у него есть своя собственная роща с десятками песиков поменьше и игрушками, а Шадани об этом ни сном, ни духом!
(c) Шадани

Кому вообще понадобились чугунные деньги? Для чего их использовать? Покрыть пол по новомодному дизайнерскому веянию? Или вскоре чугун подскочит в цене и станет дороже золота?
(c) Ариадна

Запах крови ударяет в нос. Эреда закрывает глаза, втягивая этот аромат, пытаясь наполнить им каждый бронх. Не свежая, но тоже бодрит. Она ведома этим. Движется, словно хватаясь за незримую алую нить.
(c) Эреда

Но иногда случаются моменты просветления и монстры пробуют взять обстоятельство в свои лапы. Или же зубы, как это предпочитает делать Зэнхи.
(c) Зэнхи

путеводитель сюжет нужные гостевая правила о мире роли магия расы внешности
❖ В Предместье неспокойно. Монстры — разумные и не слишком — недобро поглядывают на местных, принадлежащих к другим расам. Поговаривают о нескольких случаях нападения. Въезд в Предместье временно запрещён Гильдией Стражей.
❖ Творцы подали спорное прошение о постройке на месте Валденского рынка загадочного сооружения. Сами авторы спорного проекта не уточняют его целей и таинственно отмалчиваются. Сооружение сложной формы из бумаги высотой с пятиэтажный дом может быть возведено в Валдене к следующему году.
❖ На фермах выросли потрясающих размеров сливы — к несчастью, произошло это прямо на границе между грядкой господина Ръо и госпожи Хопли-Допли. Споры не стихают уже вторую неделю. (подробнее...)
Июль года Лютых Лун
❖ Две луны продолжают вырастать над Валденом каждую ночь; с бледно-голубоватого их цвет сменился на кроваво-красный. Участились осадки: тяжёлые ливни заливают столицу и её окрестности.
❖ Монстры бродят по дорогам между поселениями. Не рекомендуется выходить из дома без крепкого зонта и базовых представлений о самообороне.
❖ Бестии могут чувствовать себя слегка некомфортно. Судя по последним вестям из Латт Свадже, они слышат некий зов, но пока не понимают, куда именно он зовёт и каково его происхождение.

Dark Tale

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Dark Tale » Личные главы » [21.03 СТ] Спасение утопающих


[21.03 СТ] Спасение утопающих

Сообщений 1 страница 9 из 9

1

СПАСЕНИЕ УТОПАЮЩИХ

21 марта года Спящего Тайфуна.

Гильдия Учёных, кабинет Софьи Раневской

Софья Раневская, Тень

https://i.pinimg.com/originals/c2/29/51/c229518477b152293e7817b9b178afbe.jpg

ПРЕДИСЛОВИЕ

Чуть больше месяца назад Теодор Нокс по прозвищу Тень принял на себя обязанности главы Гильдии Стражей, и это, разумеется, не стало ни для кого сюрпризом.

Кроме Теодора Нокса по прозвищу Тень.

Свобода Воли: нет.

+1

2

Господин Нокс? Нет, их отталкивает показушная официальность. Теодор? Тео. Как письма Тео брату Винсенту, как Тео Рузвельт. Просто Тео - лучше всего.

Она раскрыла крошечную записную книжку там, где заложен конверт; на левой странице - единственная строчка грязным врачебным почерком. Теодор Нокс, 14:30, пятница. Соня украдкой, боковым зрением взглянула на часы - еще десять минут.

Она не нервничала, а очень усердно готовилась. Письмо, которым Страж записался на прием, хранило в себе самый минимум информации, и пусть у Сони уже было достаточно опыта в общении с людьми... его толка, назвать удачным его можно с большой натяжкой. Повелителям с ней было во всех смыслах плохо - из-за этого она и оказалась там, где оказалась, и ни один из них даже близко не хотел делиться с ней ничем личным. Нокс был первым. Конечно, она предупредила об этом в своем ответе, но Теодор не отменил встречу. Под ложечкой ныла смешная теория о том, что он не разобрал написанное.

И всё же что-то она о нем знала. Не могла не знать. В Башне и без того что ни день, так обсасывали какую-нибудь сплетню из жизни Стражей - ну не любят их ученые, - а смена Гильдийской главы вызвала особый ажиотаж. Тиамат мертва, причина гибели если и известна, то не оглашается, а Тень - вполне себе жив и перенял власть. Тут же пошли догадки - убил, подставил! Но Раневскую волновали не они - конспирологи выдумывают такие глупости каждый раз, когда кто-то неудачно и громко отходит к Смерти, да и она верила в презумпцию невиновности. Ее волновало состояние пациента. Наверное, он был готов к такому; не первый же год во всем этом вертится. С другой стороны - как вообще можно быть готовым к ответственности за целый Валден и обвинениям в убийстве?

Потому Соня хотела создать для Нокса самые комфортные условия. Прибралась в кабинете ровно настолько, чтобы гостя не смущали свалившиеся со стола бумажки, но и не вызвать ощущение санитарно-больничной вылизанности; разложила на диване новенькие, пахнущие чистотой подушки; заранее приготовила кофе - почему-то они все больше любили кофе - и чай, на случай, если вкусы Теодора пойдут вразрез стереотипу.

Минутная стрелка тикала до противного долго. Соня отвернулась от нее, выглянула в окно. Март был Петербуржский, с давящим, низким серым небом, снег таял коричневыми разводами слякоти. А год назад на ветках уже цвели почки; Сказка непредсказуема. Соне вспомнилось кое-что старое. Она давно не чувствовала тревоги перед сеансом, но этот раз был другим. Если обычно вопрос в том, сможет ли Раневская помочь, сейчас она спрашивала себя - сможет ли не навредить. К ней приходили с проблемами в семье, с депрессией и апатией, с кризисами всех сортов и расцветок, но за свою не столь длинную самостоятельную практику дел, подобных Ноксовскому, она не получала.

Главное - не навредить.

Пятьдесят восемь, пятьдесят девять, долгожданные шестьдесят. Пора. Встретить его в коридоре, дождаться за столом? Первое впечатление - самое важное. Не показаться навязчивой, не показаться безучастной. Нет, лучше уж навязчивой. Соня расправила складки на пиджаке и потянула дверную ручку на себя, нисколько не сомневаясь, что человека с прозвищем "Тень"  сложно не узнать в толпе.

Отредактировано Софья Раневская (2019-04-08 22:28:38)

+3

3

Ему следовало быть готовым к такому повороту событий, но он не был готов. Совершенно.

Наедине с собой, когда тревога, царапавшая изнанку головы, наконец отступала, Тень вполне мог понять, почему. Где-то в глубине души, даже спустя три десятка лет, он по-прежнему надеялся на возвращение. На то, что когда-нибудь в Валдене станет достаточно спокойно, чтобы это перестало будить его по ночам: предсмертными воплями, подтачивающим изнутри чувством собственной вины. Когда-нибудь это перестанет быть его личной ответственностью — вот что думал Тень всего несколько месяцев назад. Когда-нибудь он сможет вернуться к своим пациентам, к своим экспериментам и вечерним чаепитиям в компании себя самого.

Не сможет. Она исчезла — и это стало ясно наверняка.

«Тиамат мертва», — объявили в гильдии. Когда Тень впервые заявил, что это не так, все они — даже первый отряд — дружно покачали головами. «Это сложно пережить и осмыслить», — сказали они тогда. — «Это сложно пережить, но ты должен».

Идиоты. Целая гильдия идиотов. Что бы ни говорил Тень, какие бы слова ни выбирал — никто не верил; но сам он знал наверняка. Нюх повелителя ужаса практически создан для того, чтобы за версту чуять любую смерть. И Тиамат не ступала в Чертоги.

Насмешливое «господин Тень» очень скоро превратилось в осторожно-почтительное. Примерно тогда, когда он размозжил лицо излишне ретивого мальчишки из архивов о поверхность его же письменного стола. Прозвище, доставшееся Теодору Ноксу по вине Тиамат, волочилось за ним мёртвым грузом даже после её гибели — и он злился. На прозвище, на пустоголовых коллег, на участившиеся в последнее время приступы филлио. На себя самого.

Шутка ли — превратиться из одного человека в совершенно другого за какие-то полгода. И если от филлио у Тео Нокса были пилюли, то от «господина Тени» лекарства пока не изобрели.

Наверное, осознание этого простого факта и стало последней каплей. В конце концов, разве ему было, что терять?

Вот только теперь, кое-как заставив себя преодолеть порог башни, Тень разом ощутил, как на душе заскребли все сорок кошек одновременно. Слишком высока была вероятность наткнуться на знакомое лицо. Слишком сильно не хотелось объяснять, что именно он здесь забыл. Разговора с охраной ему, право, хватило.

Поглубже запрятав нос в складки шарфа, Тень побыстрее проскользнул в левый коридорный проход. Хотя бы по злополучной лестнице идти не придётся — кто-кто, а она точно узнаёт. Снова запрёт где-нибудь в районе двадцатых этажей — и сиди там до следующего Кануна...

Дверь распахнулась перед его носом раньше, чем он успел постучать: пришлось даже отпрянуть неловко, сделав полшага назад, прежде чем одарить Раневскую хмурым взглядом. Ещё одна мерзкая особенность: раньше Тень хотя бы контролировал свои антипатии целиком и полностью, а теперь ощущал себя чем-то вроде одичавшего пса, готового кидаться на любого излишне улыбчивого встречного. Бред.

— Добрый день, — проронил он как можно нейтральнее, собираясь с мыслями и стягивая с плеч тяжёлый плащ. — Софья, полагаю? Теодор. Спасибо за скорый ответ.

Выглядела хозяйка кабинета предельно безобидно — одно это уже вызывало желание брезгливо поморщиться и окунуть голову в какой-нибудь таз с водой. Что угодно, лишь бы смыть с себя гадкое чужеродное ощущение. Оставалось надеяться, что обойдётся без предварительных бесед о погоде — даже она, как назло, была прямо под стать настроению.

— Так где я могу...

Что? «Вывалить все свои проблемы»? «Получить свою порцию утешающих вздохов»? «Уронить своё бессмертное тело»?

Ладно, всё это точно было сложнее, чем он представлял.

+2

4

Дверь отворилась, едва не стукнув кого-то по носу.

Кого-то вида исключительно мрачного - Раневская вдруг отчетливее всего поняла, почему его называют Тенью. Она с неловким смешком выдала машинальное "извините", а мысленно - лучше было потерпеть, не высовываться. Что там про первое впечатление?

Нокс был живым, и всё же - скорее мертвым. Всё в нем было - длинным списком очевидных, образцовых симптомов; прячет лицо, кутается в грузный плащ, устал, нервничает. Соня ему уже не нравится - она слишком часто замечала этот их взгляд, чтобы не узнать его. Кошки с собаками не уживаются.

Но помимо - он выглядит очень несчастным, и даже если он и собака, то только брошенная об стену, брошенная хозяином, загнанная.

Бедный.

- Здравствуйте, Тео, - он пытается быть нейтральным, она - непринужденной. Соне хочется верить, что у нее получается чуточку лучше, чем у него.

- Да, очень рада знакомству.

Теодор снимает плащ и спрашивает, очевидно, куда его деть - может, куда и самому деться.

- А, конечно! Проходите, пожалуйста, - Соня жестом приглашает гостя внутрь, шаркает за ним следом, прикрывает за собой. Нужно срочно менять тактику - не носиться наседкой вокруг Стража, как она носится в Свадже; сохранять спокойствие. Выглядеть профессионально. Может, даже быть профессиональной. Соня кивает в сторону тощей вешалки у входа. - Верхнюю одежду можете оставить там; присаживайтесь, где хочется. Хотите чего-нибудь? Есть кофе и чай.

И какие-то конфеты, подаренные пациентом неделю назад, но Тень не выглядит сладкоежкой.

Женщина возвращается к столу, погружается в кресло - больше нее самой, как будто оставленное кем-то вдвое крупнее нынешней хозяйки, - и, не задумываясь, начинает ковырять ногтями подлокотник. Мелкая моторика прочищает ход мыслей - как по книжке.

- Я уже описывала свои методы в письме, и всё же хочу напомнить - мне прежде не доводилось работать с Повелителями, потому во многом наш сеанс будет экспериментальным. Не волнуйтесь, ничего страшного не случится, - "надеюсь". Соня улыбается. - По бумагам у нас с вами два часа, но если потребуется и если вы пожелаете, я смогу задержаться. К слову, о бумагах...

Она наклоняется, достает из бюрократического ящичка заранее заготовленную форму (номер: сорок восемь "б") о согласии на получение медицинских услуг и кладет ее перед Тенью. Обычная формальность, на деле имеющая огромную силу.

- Подпишите, пожалуйста. Можете почитать для начала; всё, чем вы поделитесь со мной, останется между нами - договор закрепляет это юридически. Кому бы ни понадобилась ваша конфиденциальная информация, у меня нет права ее разглашать.

Даже если придут ваши коллеги.

Хорошо, что она этого не сказала.

Соня протянула Теодору заправленное перо, мельком заглянула в расписанный план беседы - стандартная схема ветвилась десятками стрелочек "что-то пошло не так", пробуя предугадать все возможные исходы. Стандарт - идти от общего к узкому, потому что Нокс, скорее всего, не мастер выражения чувств; а вдруг он считает, что пришел с конкретной проблемой и начнет с нее? Не захочет обсуждать ничего больше? Стандарт - помочь принять потерю Тиамат. А вдруг они были не так близки, как говорят? На всё у нее есть теории, маленькие советы самой себе от себя же. Схема уверяла, что Софья  готова ко всему.

- Если вы готовы начать - ложитесь на софу, спиной ко мне.

Настало время ее новых маленьких подушечек. Ну хоть они-то должны ему прийтись по душе, да?

- Если вам что-то понадобится - обязательно скажите; если вы почувствуете какой-либо дискомфорт, мы в любой момент остановимся. Говорите всё, что приходит в голову, и попробуйте быть максимально откровенным - это очень нам поможет, не бойтесь меня обидеть. И, пожалуйста, не оборачивайтесь.

Маленький кабинет заполнился шелестом страниц - Соня развернула толстую тетрадь, которой, если повезет, предстоит однажды стать историей болезни Теодора Нокса.

- Тео, расскажите, что вы чувствуете сейчас? Что вас беспокоит в последнее время?

+3

5

Плащ провисает на вешалке, как покойник — в петле, и Тень почти лениво отводит взгляд. Чай. Да, чай пришёлся бы как раз кстати, чай всегда успокаивает — напоминает о родных четырёх стенах, должно быть. На работе Тень чай никогда не пьёт.

Сейчас для чаепитий тоже не время и не место; кейтеринг не полагается, напитки — с собой. Он нащупывает во внутреннем кармане жилета знакомую форму флакона и успокаивается. Совсем немного, но достаточно для того, чтобы не одёрнуть края шарфа в третий раз за прошедшую минуту. В первые дни он не снимал эту штуку даже тогда, когда отправлялся ко сну: теперь ограничивается редкими выходами в свет и общением с подчинёнными. Последний раз шрам — и она вместе с ним — давали о себе знать одиннадцать дней назад.

Кажется, именно тогда мысль обратиться к кому-нибудь вроде Софьи Раневской впервые пришла Тени в голову.

И вот он здесь. Заглядывает в бумагу, щурится от вязи однообразных бюрократизмов и только в самом конце — поднимает на Раневскую почти насмешливый взгляд без тени улыбки. «Нет права разглашать». Уж больно настойчивый комментарий; неужто она тоже верит в эти сказки про жажду власти и предательский удар со спины? Любой мало-мальски сведущий в теории магии умник догадался бы, что повелителя ужаса так просто не прикончишь. Но, видно, к драматичным развязкам народ в Страже относится с куда большей теплотой, чем к здравому смыслу. Неудивительно.

Когда он ставит подпись, то мысленно проклинает свою сговорчивость, свою чувство личной ответственности, своё «да» тридцатилетней давности. Чёрт бы побрал всю эту гильдию вместе с её безрассудной главой. Или, скорее, даже слишком рассудочной.

— Хорошо, — просто говорит Тень, возвращая перо Раневской. — Рад это слышать.

Потому что где-то очень глубоко в душе он действительно рад. Лишние толки за спиной теперь ни к чему, их и так хватает. Ещё парочка новых тем для обсуждения грозили обернуться для гильдии очередным «мальчишкой-из-архивов». Тень до сих пор помнит, как разливалось — от ладони и вверх, вдоль локтя, — приятное щекочущее ощущение. Руки, прежде сохранявшие жизнь, теперь годились лишь на то, чтобы эти жизни отнимать. Ирония. Да и чёрт с ними.

Прежде чем приземлиться на край софы, Тень внимательно осматривает место собственной экзекуции. Раневская готовилась; мысль об этом вызывает в нём не столько сочувствие, сколько его призрак, один только силуэт. Комфортные подлокотники и мягкие подушки — это, конечно, прекрасно; вот только даже собственная смерть в последние недели не помогла бы Теодору Ноксу полноценно расслабиться.

Впрочем, есть кое-что, что может.

Он достаёт из кармана дожидающийся своего часа флакон и взвешивает его в ладони, прежде чем прикончить содержимое в пару глотков.

— Экстракт синего шалфея, — поясняет Тень секундой позже. Говорить с кем-то, не глядя этому кому-то в глаза, — ужасно непривычно. — Ничего слишком хитрого, самый обыкновенный яд быстрого действия. Делает жертву в разы уязвимее к ментальной магии на... какое-то время. Достаточное для того, чтобы мы уложились в пару часов.

Чужая осведомлённость не должна стать для Раневской сюрпризом. Глупо было бы записываться к ней на приём, не уточнив всех подробностей о методах работы. Тень уточнил. И именно поэтому пришёл сюда, а не к какому-нибудь другому любителю послушать чужое нытьё за пару сотен звонких лайнов. Тень знает себя, знает то, что не сможет говорить много. Столько, сколько полагается по методологии Раневской. Поэтому — экстракт.

Потому что первый же вопрос бьёт по ушам колокольным звоном. Тень морщится, окончательно опускаясь на спинку софы, и выдавливает из себя тяжёлое, грузное:

— Всё.

Темнеет.


Сначала ты видишь только его — склонившуюся в изломанной позе фигуру, нависшую над фортепиано. Ладони Теодора Нокса почти касаются крышки, но ещё не тронули клавиш. Пока что — нет. Он недвижим. Его голос раздаётся отовсюду разом, и, когда он звучит снова, ты замечаешь здесь ещё одного человека. Девушку.

— Раскаяние.

Она — светловолосая, немного растрёпанная — сидит совсем недалеко от фортепиано, на таком же стуле, что и Теодор Нокс. Она протягивает к нему руку и едва-едва не дотрагивается до чужого плеча кончиками пальцев. Ты знаешь, что ей, вне всяких сомнений, хочется дотянуться. Точно так же, как этого хочется Теодору Ноксу.

А потом его голос опять звучит из пустоты:

— Тоска.

Чуть дальше от незнакомой тебе девушки расположился ещё один стул, повёрнутый к фортепиано спинкой. Чтобы узнать того, кто сидит на нём, тебе не приходится прилагать никаких усилий. Это Морган Монтгомери, твой непосредственный начальник. Его лицо — непроницаемая маска; и прежде чем ты успеваешь приглядеться, Теодор Нокс говорит снова:

— Вина.

Та, что сидит ещё дальше — намного дальше от первых двоих — прижимает руки к груди и держит глаза закрытыми. Ты словно проходишь сквозь невидимый барьер, который отделяет мир этой женщины от мира Теодора Нокса. Кажется, ей больно. Или, по крайней мере, так думает сам Теодор Нокс.

— Скорбь.

Последний стул возникает совсем рядом с предыдущим. Если бы этот мир наделил тебя материальным телом, ты бы наверняка отшатнулась от него почти инстинктивно — настолько тяжело тебе даётся даже один спешный взгляд в эту сторону. Единственное, что тебе удаётся заметить: этот человек похож на Теодора Нокса, как две капли воды.

Ты ждёшь. Неизвестно, сколько времени успевает пройти в реальном мире, но здесь Теодор Нокс не произносит ни слова часами. И тогда ты понимаешь: нужно сделать выбор. Он определит, с чего вы начнёте беседу.

Руки Теодора Нокса — по-прежнему в миллиметрах от крышки фортепиано; четверо людей в его голове стягивают пространство комнаты тугими нитями, превращают его в паутину. Возможно, твоя задача состоит в том, чтобы распутать её. Или всё-таки — не навредить?

ТЕХНИЧЕСКАЯ ИНФОРМАЦИЯ

» Людей четверо. Выбрать на данном этапе можно лишь одного.

» Это не значит, что остальные пути будут закрыты. Не исключено, что к ним тоже удастся пробраться.

» То, что может напоминать зал для музицирования, на самом деле — минное поле. Каждый твой выбор повлияет на состояние Теодора Нокса напрямую. Состояние Теодора Нокса будет отражать шкала, расположенная ниже. В данный момент он спокоен настолько, насколько может быть спокоен человек, пустивший в свою голову психолога-самоучку.

□□□□□□□□□□
СОСТОЯНИЕ ТЕОДОРА НОКСА

+2

6

Она чувствует облегчение, когда в руках Нокса оказывается флакон. Синий шалфей; значит, всё-таки прочитал, значит, будет чуть проще. Будет же?

Посмотрим. Софья, повторяя его движения, откидывается в кресле. Закрывает глаза.

- Всё.



Тяжелый, каменной стеной ограждающий занавес нехотя поддается рукам Раневской, со скрипом расходится в стороны, оголяя свои тайны. За ним Тео - театральная сцена, всеми забытая пьеса в четырех действиях,  и Соня - ее единственный зритель. В этой  черной невесомости Нокс кажется восковой фигурой, сломанной марионеткой, застывшей по приказу бестелесного создателя; он - так близко, что с него вот-вот можно смахнуть пыль, и так далеко, что Соня боится утонуть, не пройдя и шага. Здесь одиноко. Пусто. Тягуче и грязно. Безразлично.

Его голос отдается из каждого угла, заглушая мысли. Фортепиано окружают люди, и безразличие сменяется яркими полутонами сожаления, давит, не позволяя дышать. Обычно - не так. Обычно Софья может стерпеть, взять контроль, здесь же она в праве только попробовать.

Фигуры множатся, и вот - все они на сцене, связанные белыми нитями, натянутыми до предела. Будь этот  безмолвный Нокс живым, нити бы скрутились вокруг его шеи, задушили бы, скормили чудовищному пауку, наверняка выжидающему где-то в тенях. Но этот Нокс ждет, недвижимый. Ждет ее; в ушах отдается тихое тиканье кабинетных часов.

Она идет от противного - от того, на ком больно даже задержать взгляд. Он, в хронологическом порядке бывший бы первым, сидит дальше всех, и его нить - режущая проволока. "Скорбь". Извечный вопрос медицины: больно и быстро или долго, но аккуратно? Софья скорее верит второму. Она вернется к нему - обязана вернуться, но не сейчас. Слишком тяжело.

Немного впереди - темноволосая Вина. Раневская долго стоит над ней - что-то не так. Она огорожена, неприступна, недостижима. Софья тянется к ее плечу, и разум ее обдает жаром; болезненным, пожирающим. Там, в реальности, Мозгоправша только вздрагивает всем телом, а здесь - горит. Нет, нет, он не выдержит, нельзя...

Следующий - отделен от тех двоих целой вечностью, исполнен в совсем ином цвете. Те - выедены старой сепией, он - почти настоящий.

Господин Монтгомери. "Тоска".

Ей никогда не хотелось рыться в личной жизни начальства. О Рыжем Принце Софья знала разве что историю с помидорами - в Башне эту байку затравили до дыр, и не слышал ее только глухой. Морган - абстрактная фигура; в Сонином мире на его месте мог бы быть кто угодно. В мире Теодора Нокса - нет. Его лицо, - посмертная маска, - стул, повернутый спиной к стражу, его костюм и осанка оставляют стыдливое, горькое послевкусие. Его нить презрительно избегает Тео, и всё же - невольно связана.

И последняя - Раскаяние. Почти касается Нокса, почти близка ему. Мучительное "почти" исходит терпким ароматом от светлых прядей, окутывает их двоих мутной дымкой. Соня знает, что в раскаянии - надежда. К ней она вернется последней. Если сможет.

Тянет за нить.


Минутная стрелка еще не перевалила за десять. Перо выписывает в тетради слово из пяти букв, криво расчерчивает какую-то таблицу. Выбор вроде есть, а вроде, в сущности, и нет - остается пробовать меньшую из зол.

- Расскажите о тоске. На что она похожа? Вы давно ее ощущаете?

+1

7

«Расскажите о тоске».

Он дёргается, будто от падения во сне, но глаз не открывает — только жмурится сильнее прежнего, до боли сдавливая веки. Никто не называет имени Моргана Монтгомери, но оно оседает тяжёлой дымкой — поверх лица, груди, рук. Эти руки Тень подносит друг к другу, складывая в слабый замок. Забывать и избегать годами ради того, чтобы теперь — вспомнить?

Тени хочется отказаться, и тогда он говорит:

— Как часовой механизм. В башне.

Это плохая идея? Пускать в свою голову чёрт знает кого и чёрт знает зачем. По капле из себя выдавливать то, что бережно хоронил тридцать лет подряд. Тратить дыхание и звать на помощь вместо того, чтобы сберечь и преумножить остатки в лёгких. Это плохая идея?

— Старый. Треть века. И ещё...

Вздыхает. Встряхивает головой в беззвучном: «Нет». «Нет. Позвольте мне лучше показать».

И показывает.


Когда ты тянешь за нить, всё приходит в движение, будто по велению умелого кукольника. Растворяются в пустоте лишние силуэты. Пальцы Теодора Нокса касаются клавиш. Морган Монтгомери поднимается с места, убирает руки в карманы — тебе хорошо известно это движение — и ступает прочь.

Он оборачивается всего раз; во взгляде — ничего, кроме пустого, терпкого презрения. Теодор Нокс пропускает аккорд. Тебе кажется, что вы остаётесь наедине друг с другом.

На какое-то время это действительно так. Он играет медленно, неумело, явно переоценив свои силы: мелодия чересчур сложна для того, кто коснулся инструмента впервые за долгое время. Теодор Нокс сбивается с ритма, беззвучно извиняется перед кем-то, хмурит брови — и меняется прямо на глазах.

Ты помнишь: от повелителей ужаса веет чернильным прахом; а Теодор Нокс — сплошь воздух, пропахший травами и весенней росой. Скоро ты понимаешь, почему. Скоро — но, конечно, не сразу.

Мы работали вместе.

Голос Тени — далёкий, негромкий — поспевает к тебе с трудом. Здесь Теодор Нокс взбирается по винтовой лестнице, и на мгновение тебе кажется, что ты узнаёшь в её очертаниях родную башню. Секунда — наваждение спадает. Они похожи, но это — не настоящая Гильдия Учёных, и даже не её призрак в глазах Теодора Нокса. Это — его Тоска.

Я никогда не носил зелёного плаща, но, думаю, в конечном счёте всё это не имело никакого значения. Меня пускали в башню на правах гостя, лектора, врача. Это хорошее место.

Тоска Теодора Нокса — выточенная из ярко-медового камня башня. Вдоль её стен вьются узорами механизмы. Теодор Нокс касается их восхищённым, бережным взглядом — и в этот момент ему не дашь больше двадцати, что уж там говорить про целую сотню.

Башня расступается перед ним лестничными развилками, склоняется оконными проёмами и даже дарит несколько улыбок — лучами света, ударяющимися о металл зубчатых колёс. Впервые за долгое время ты видишь, как улыбается Морган Монтгомери.

У нас была одна цель.

Теодор Нокс поднимается выше, и ты, следующая за ним безмолвной тенью, начинаешь замечать высеченные на стенах надписи. Сперва совсем короткие, затем — длиннее, путающиеся друг с другом, как настоящие, живые голоса.

Одолеть Смерть.

«Neque mors», — шепчет тебе медовый камень.

Врач и его извечный враг. Отец и его желанное воздаяние.

Ни стены Башни, ни Тень не рассказывают тебе ничего больше. Знала ли ты, что Морган Монтгомери был отцом? Знала ли ты, чего стоила ему эта потеря?

Не сейчас.

Теодор Нокс поднимается всё выше, пока наконец не достигает Часов. Здесь прохладно. Бронзовая стрелка мерно отсчитывает секунду за секундой, соединяя друг с другом тяжёлые цифры, от единицы до двенадцати. Теодор Нокс замечает что-то — там, глубже, в металлических сплетениях часового механизма. Тебе приходится обойти его со стороны, привстать на цыпочки, заглянуть Ноксу за спину, чтобы тоже увидеть её. Тонкие, зеленеющие меж часовых сцеплений лепестки. Едва распустившуюся.

Ты ожидаешь увидеть красную, но она — здесь, в Башне, в принадлежащей Теодору Ноксу Тоске — оказывается белой. Впрочем, за пределами его головы...

Да, ты уверена.

Ты ожидаешь чужих слов — в конце концов, Тень молчал уже довольно долго, — но слышишь только чуть стихший, выровнявшийся диалог клавиш. Теодор Нокс касается лепестков ладонью — и всё замирает, как тогда, у фортепиано.

https://i.imgur.com/w5E8SCJ.gif

Кажется, это называют двадцать пятым кадром. Ты хватаешься за голову — и здесь, и там, снаружи, — от резкого приступа боли. Почти слышишь, как впиваются в обивку дивана ногти Тени. Когда он снова начинает говорить, его голос звучит глухо и сдавленно.

Морган Монтгомери ошибался, когда говорил, что Смерть можно уничтожить. Нельзя. Я ушёл, потому что получил этому подтверждение.

Ты понимаешь: не ушёл. Забрали.

Теодор Нокс не пускает тебя дальше в этой истории. Мир вокруг встряхивает, пять одинаково острых когтей впиваются в плоть чужого сознания. Ты запоминаешь. Пять.

Когда зрение возвращается к тебе снова, ни механизмов, ни розы, ни Теодора Нокса поблизости уже нет. Башня блёкло выцветает вдалеке, на страже у неё — десятки колючих розовых ветвей, толстых, как дубовые стволы, скрывающих её в защитном объятии. Часы не идут. Тоска наконец становится Тоской: ты знаешь, что сквозь эти заросли к Башне не пробраться. Не позволит.

Теодор Нокс берёт ещё один слабый, упрямый аккорд.

Я не получил прощения, и это прощение мне не нужно.

Краски уходят. На стульях — трое. Теодор Нокс поднимает руки и снова склоняется над клавишами в слепом, чуть неуверенном ожидании. На тёмной спине фортепиано — там, куда он не смотрит — покоится белая роза.

Больше не слышно часов.

ТЕХНИЧЕСКАЯ ИНФОРМАЦИЯ

» Теперь ты знаешь: Морган Монтгомери — Башня, Тоска — символ того, что в своё время сделало Теодора Нокса Теодором Ноксом.

» Теперь тебе известно немного больше. Ты получаешь эту информацию постепенно, частями, пока поднимаешься с Теодором Ноксом к вершине Башни.

» Ты можешь потянуть за новую нить или окончательно развязать эту. Моргана Монтгомери не видно на предназначенном ему месте, но, кажется, в твоих силах сделать что-нибудь с лежащей на фортепиано розой.

■■□□□□□□□□
СОСТОЯНИЕ ТЕОДОРА НОКСА

[icon]https://i.imgur.com/EmCvVVi.png[/icon][nick]Теодор Нокс[/nick][status]give me recipes for sorry[/status]

+3

8

Она идет следом. Тридцать четвертая ступень, тридцать пятая. Счет - спасительная тростинка, помогающая не раствориться. В вязко-медовой тоске легко потерять себя.

Он - другой. Живее. Он - тот, к кому только - Тео, а по-другому - неуместная серьезность, грубость даже. Тео улыбается, протягивает руку помощи. Тео - друг, Тео - исследователь, Тео - смешной и синеволосый, Тео - несломленный. Врач. Тени еще никогда не было.

К Тео не страшно прикоснуться.

Здесь хочется остаться. Вернуться. Чужая несбыточная мечта о прошлом из прошлого.

Стены шепчут, перебивая друг друга:

Одолеть Смерть.

Пронзительный солнечный свет из улыбки - в горькую усмешку.

Софья впервые задумывается: почему здесь, в Сказке, существует Смерть? Разве не вели их сюда за счастьем? За тем, чего там не найти?

Как мог быть счастлив Морган Монтгомери, лишившись ее?

Как мог Морган Монтгомери презирать того, кто столько положил ради него?

Бессмыслица.

- Нет незаменимых людей, - строгий голос за чертой ее собственного сознания недоверчиво оценивает утрату. Софья часто вспоминает его. - Люди уходят. Дохнут, как мухи; идеи остаются.

Она в этих часах и осталась. Роза.

Его длинные, податливые, сами - цветов стебли - пальцы касаются неестественно белых лепестков, и кажутся самым естественным их продолжением. Где, если не здесь, победить Смерть?

За секунду до Софья понимает - ее и не победить вовсе.

- Стойте! - хочет крикнуть, но в спину Тео - ее спину - впиваются

когти.

Башня в шипах, мир - в судорогах. Их грубо, больно тянет назад, к фортепиано.


Перо выпадает из рук; руки хватаются за голову, закрывают уши, пытаясь заглушить треск. Раневская, щурясь, пугано смотрит на Нокса - тот, скрыв макушку за подлокотником, сжался на софе сдавленной тенью.

На губах застывает беззвучное «вы в порядке?».

Нет, не в порядке.

Она понимает, Башня - поворотный момент, доломавший всё, что так старательно билось прежде, и после которого все последующие поломки - топтание по трупу, руинам того, что забрала Смерть. Такова судьба повелителей. Вопрос в том, когда и почему эта судьба их настигает.

Треск стихает. Софья опускает взгляд к расчерченной таблице, вздыхает. Без толку - загноившуюся рану не залечишь безболезненно. Мозгоправша поднимает перо с пола и перечеркивает страницу.

Начинает вкрадчиво:

- Тео, вы не совершили ничего, что нужно было бы прощать. Его гнев и презрение неоправданны и иррациональны; они - не про вас, они - про него. Вы ушли, потому что поняли, что...

Соня проглатывает подступивший ком. Ее это не касается. Правда?

- ...что существуют вещи, человеку неподвластные. В результате вы пострадали не меньше, чем он.

«Посмотрите, что Смерть с вами сделала».

- И вы сами это знаете. О чем вы тоскуете больше всего? О том, как всё закончилось? Если бы вы могли - что бы вы сделали?


Нити нужно распутывать до конца.

Роза обдает холодом, но Софья хочет быть твердой. Правильно ли? Вряд ли здесь может быть что-то правильное.

Она обламывает колючий стебель; аккуратно вбирает цветок и, встав за спиной Теодора, бережно вкладывает в его ладонь.

+2

9

Когда роза остаётся в его руках, всё вокруг замирает. Совсем ненадолго, но ощутимо, резко — так, должно быть, следовало бы наступить одному из напророченных концов света. Быстро и не больно.

От дыхания Теодора Нокса лепестки не дрожат — отстраняются с каким-то особенным, ему одному понятным, знакомым пренебрежением.

— Я потерял свою веру, — говорит он как будто невзначай, не оборачиваясь, баюкая цветок в сложенных пальцах. — По вере и тоскую. Очень просто.

Его пальцы так и не касаются клавиш. Второй рукой Теодор Нокс подхватывает первую, оборачиваясь медленно, мучительно медленно, будто провисая на шарнирах в самом конце. И смотрит прямо. Спокойно. Не взглядом мученика, а так, как глядят единицы, вернувшиеся войны. Без блеска и лоска; вообще без всего. Только белые лепестки тревожат ладони.

А взглянешь украдкой — красные.

Вера, госпожа Раневская. Мой отец никогда не был религиозным человеком, но она — это ведь не только про высшие силы, правда? — Где-то в уголках его рта таится грустная и глупая улыбка; но не разглядишь. — Я верил в то, что в мире — в Сказке, в реальности, в любом другом — нет ничего невозможного. Что всего можно достичь. Но я отказался от своей веры тогда, когда она нуждалась во мне. Вот и всё.

Вот и всё.

Теодор Нокс поднимается на ноги неожиданно, и ты — впервые за проведённые в чужой голове минуты — ощущаешь своё присутствие здесь ярко, чересчур ярко, на самом что ни на есть физическом уровне. Он оборачивается не раньше, чем исчезают остальные трое — не может смотреть. Или не хочет.

В руках Теодора Нокса — его собственные (ты помнишь: те самые, из Башни, смешные, тысячу раз залатанные) очки.

— Есть разница, — доверительно сообщает он, прежде чем водрузить их тебе на нос.

Ты видишь знакомые места, но не собственными глазами — чужими. Глазами Теодора Нокса подмечаешь новые краски: разницу в оттенках зелёных плащей (у отдела чар — всегда немного светлее), бордовые перила родной лестницы, лиловые закаты, которые лучше всего наблюдать с самых верхних этажей (ты туда, впрочем, не ходишь; побаиваешься); и лица, лица, великое множество лиц, самых разнообразных, одно — чаще других, всякий раз улыбчивые, любопытные. Открытые.

Чужая рука касается твоего плеча, предлагая обернуться. Ты оборачиваешься.

Зря.

Это место — иное. Ты не сразу узнаёшь Гильдию Стражей, потому что редко видела её изнутри. Серые люди, серые коридоры, серый потолок над головой — даже бьющий из окна свет здесь теряется, оставляя за собой только затхлый дым, пахнущий далёкими выстрелами. Здесь холодно, и кажется, будто нет людей; но люди есть. Проходят мимо, не замечая, движутся стройными, однообразно-монохромными рядами. Пусто и глухо.

Он помогает тебе ухватиться за дужки очков раньше, чем ты успеваешь задохнуться в этой пустоте.

Всё возвращается. Фортепиано. Роза. Этот человек, кажущийся теперь таким же, как его стены — серым и охрипшим.

— Если бы я мог, то вернулся бы туда, — продолжает он. — Но теперь я вроде как глава Гильдии Стражей, верно? Тоже Путь. Никогда не любил этого дурацкого фатализма. Он тоже не любил. Здесь мы, видно, оба проиграли.

Теодор Нокс отнимает розу от груди, опускает глаза, рассматривая тихо и бережно.

— Не Смерть увела меня из Башни, Соня.

Это имя — как полуслучайное, почти ласковое, утешающее прикосновение; и взгляд — что-то вроде немого «простите». «Простите, что это не так. Так, конечно, было бы многим проще».

— Хуже безжалостной Матери могут быть только её дети.

Скрежет когтей — тише чем, чем раньше; но Теодор Нокс всё равно хмурится, дёргает подбородком коротко и качает головой. Пустое.

— Вы должны знать, что я пока ещё плохо держу себя под контролем, — говорит он дрожащим под стать когтям голосом. — Но пока всё в порядке. В порядке. Вы говорите: я пострадал; но я не страдал, я не терял дочь, я не встречался с предательством, ерунда. Я свои ошибки сам сделал. Сам. И сам должен с ними разобраться, а как — не знаю. Не выходит.

Выходит только вредить, как положено, должно быть, всякому повелителю ужаса.

Теодор Нокс злится, но когда обрушивается на фортепиано обеими руками, то выходит — только музыка, сосредоточенная, шаткая, внутрь. Струнные тянутся следом, из ниоткуда, стягивают пространство новым паутинным слоем.

Роза обвиняюще молчит.

ТЕХНИЧЕСКАЯ ИНФОРМАЦИЯ

» Если верить тому, что говорит Тень, то поводом для его Тоски стало не становление повелителем ужаса, а собственное решение и собственный выбор. Не исключено, что свою специализацию он получил многим позже.

» Скрежет когтей повторился, на этот раз — тише и незаметнее. Их по-прежнему пять.

» Ты чувствуешь отсутствие какой-то информации — очень простой и как будто не слишком важной, но имеющей прямое отношение к истории Моргана Монтгомери. Этой информации нет у тебя. Этой информации нет и у Теодора Нокса.

» Людей вокруг не видно.

» Теперь у тебя куда больше власти над этим местом, чем было раньше. Теодор Нокс учится говорить — постепенно, небыстро, но тебе уже довелось увидеть две очень важных части его мира его же глазами. Это — действительно много.

■■■■■□□□□□
СОСТОЯНИЕ ТЕОДОРА НОКСА

[icon]https://i.imgur.com/EmCvVVi.png[/icon][nick]Теодор Нокс[/nick][status]give me recipes for sorry[/status]

+1


Вы здесь » Dark Tale » Личные главы » [21.03 СТ] Спасение утопающих